В конце прошлого года международное экспертное сообщество активно обсуждало информацию о том, что количество «иранских добровольцев», военных советников и бойцов Корпуса стражей исламской революции (КСИР), воюющих в Сирии за режим Башара Асада, сокращается. Это объясняли большими людскими потерями, которые понесли иранцы прошлой осенью. В результате Тегеран якобы решил частично вывести свой контингент из Сирии.

Действительно, сирийская война чрезвычайно затратна для Ирана и по финансам, и по человеческим ресурсам. По некоторым оценкам, Тегеран тратит на Сирию примерно $6 млрд в год. Точно оценить людские потери трудно, но они немалые, что подтверждает иранская пресса, практически ежедневно сообщающая о гибели в Сирии иранских «защитников шиитских святынь». Иран и так испытывает серьезные экономические трудности и, возможно, был бы не прочь сократить нагрузку. Однако любые новости о выводе иранских бойцов из Сирии нужно воспринимать с определенной долей осторожности. 

Мы слишком мало знаем

Прежде всего, для каких-либо выводов слишком мало информации. Иран не особо скрывает, что ведет в Сирии практически полноценную войну. Иранские «добровольцы» с военным прошлым, сообщения местных СМИ об их гибели и портреты новых героев-шахидов на улицах иранских городов прямо доказывают, что иранское вмешательство отнюдь не ограничивается помощью советников, как об этом заявляют в Тегеране. Однако точных данных о том, сколько, кого и как направили в Сирию иранские власти, нет.

Есть только предположения, и они сильно разнятся. Неизвестно даже точное количество иранского контингента в Сирии (не говоря уже о его структуре): к ноябрю 2015 года он составлял, по разным данным, от двух до семи тысяч человек. Но непонятно, всегда ли при подсчетах учитывались только люди, приехавшие в Сирию непосредственно воевать, или к ним прибавляли и всевозможных иранских советников (не всегда военных). Отсутствие точных данных об иранском контингенте делает невозможным какие-либо выводы о том, насколько серьезно и его сокращение.

Вызывают вопросы и источники авторов, пишущих о снижении иранского присутствия в Сирии. В большинстве случаев ссылка идет на анонимные источники, измышления экспертов или на «высокопоставленных западных военных чиновников», пожелавших остаться безымянными. Все это заставляет поставить под вопрос достоверность полученной информации.

Не Корпусом единым

Опять же есть и такое слово – «ротация». Вполне вероятно, что если Иран и перебрасывал людей из Сирии, то это могла быть естественная замена одних сил на другие после интенсивных боев летом-осенью 2015 года. К тому же иранские «добровольцы» из Корпуса стражей далеко не единственная форма военной поддержки, которую Тегеран оказывает сирийскому правительству. Более того, они никогда и не были основной силой. Главную ставку в области человеческих ресурсов иранцы всегда делали на подразделения ливанской «Хезболлы», шиитских ополченцев из Ирака и афганских беженцев, проживающих в Иране. Последние воюют в Сирии на манер французского иностранного легиона – за деньги и иранское гражданство.

Количество непосредственно граждан Ирана, принимающих участие в боевых действиях, относительно мало (даже если брать максимальные оценки экспертов, не более четверти от всех переброшенных по воле Тегерана шиитских бойцов), и им отводится в первую очередь роль советников, а не ударной силы. На этом фоне сокращение количества воюющих в Сирии Стражей само по себе не показатель перемен в иранских подходах. 

Наконец, сокращение иранского контингента должно было бы снизить и его потери. Однако этого не произошло. Иранские СМИ практически ежедневно сообщают о гибели очередных «добровольцев». А значит, либо число иранских военных в Сирии осталось прежним, либо противники режима вошли в раж и с азартом торопятся добить последних оставшихся, что, впрочем, маловероятно.

Огневой рубеж

Нужно также учесть и иранские внутриполитические реалии, которые делают сокращение военного присутствия в Сирии маловероятным. Политика Тегерана на сирийском направлении находится сейчас в ведении непосредственно самого верховного лидера Хаменеи и окружающих его консерваторов, до сих пор видящих Иран «осажденной крепостью». Для них очередное улучшение отношений с внешним миром, и в первую очередь с Западом, воспринимается лишь как временная передышка в борьбе за национальные интересы.

Высшее иранское руководство воспринимает свои действия в Сирии как элемент более глобальной региональной стратегии, конечная цель которой – закрепить за Ираном право определять развитие событий в регионе. В этом ключе иранские консерваторы сформулировали концепцию «цепи сопротивления», состоящей из Ливана, Сирии, Ирака и Йемена. По их замыслу каждая из этих стран – это передний край обороны Ирана от враждебных замыслов его региональных оппонентов (к числу врагов в первую очередь относят Саудовскую Аравию, а также по мере необходимости Катар и Турцию). Ослабление позиций Ирана в любом из этих звеньев считается опасным для регионального положения страны в целом.

Тегеран уже сформулировал тезис о том, что «борьба за Сирию – это борьба за Иран», и явно не намерен уходить оттуда. Советник верховного лидера по внешней политике Велаяти даже назвал Сирию «золотым звеном» в «цепи сопротивления». Иранский президент Рухани и его сторонники из числа либеральных прагматиков и реформаторов стараются смягчить жесткие подходы консервативного лагеря, но их силы пока не столь велики. Да и последнее слово во внешней политике по-прежнему принадлежит Хаменеи.

Военное присутствие в Сирии видится высшим руководством Ирана и как элемент старого противостояния своим главным идеологическим оппонентам: Израилю и США. Как заявил в декабре 2015 года Велаяти, Сирия – это важный мост, связывающий Иран с Ливаном (то есть «Хезболлой») и Палестиной. Последнее делает Сирию еще одним фронтом в ирано-американо-израильском конфликте. Со слов другого советника верховного лидера, бригадного генерала Рахима Сафави, главная цель американской политики на сирийском направлении – обеспечить безопасность Израиля.

Наконец, ИГИЛ (организация запрещена в РФ) и «Джабхат ан-Нусра» воспринимаются в Тегеране как серьезный идеологический вызов. Хотя на практике иранское руководство уже давно отказалось от экспорта исламской революции, оно по-прежнему болезненно относится к любым попыткам оспаривать ее право на использование ислама как религии в политических целях. Такие попытки считаются угрозой для иранского режима, который не покинет Сирию, не уничтожив оппонентов физически.

Речь не идет о том, что Иран видит своей конечной целью в Сирии силовое возвращение полного контроля над страной Асаду. Высшее руководство Ирана понимает, что это невозможно: у иранцев просто нет достаточных ресурсов. Поэтому Тегеран активно поддержал усилия международного сообщества по решению сирийского конфликта переговорным путем, пока последний гарантирует сохранение в Сирии иранского влияния.

Однако и этот фактор может играть на пользу сохранению военного присутствия Тегерана в Сирии. Иранская правящая элита явно опасается того, что дипломатическое урегулирование сирийского кризиса может быть украдено саудитами и их союзниками, которые постараются ущемить интересы Ирана. Например, в Тегеране без особого энтузиазма отнеслись к новости о встрече сирийской оппозиции в Эр-Рияде в декабре 2015 года и весьма враждебно – к саудовским усилиям создать «исламскую коалицию», небезосновательно считая ее направленной в том числе и против иранских интересов.

Отдельным раздражителем для Ирана стала попытка Иордании внести Корпус стражей в список террористических организаций, действующих в Сирии. На этом фоне военное присутствие Ирана в Сирии вполне может играть роль дополнительной гарантии того, что иранские интересы в этой стране будут учтены, а следовательно, и сокращать его в столь критический момент не имеет смысла.

Выборы на пороге

Не стоит забывать и о том, что уже в этом месяце Иран ждут выборы в два чрезвычайно важных органа – меджлис и ассамблею экспертов, определяющую кандидатуру верховного лидера в случае смерти действующего главы Иранского государства. Принимая во внимание возраст Хаменеи, этот созыв ассамблеи экспертов, скорее всего, и будет определять нового верховного лидера. Поэтому предвыборная обстановка в Иране складывается непростая.

Консерваторы, близкие к нынешнему верховному лидеру, явно хотят оставить за собой контроль над страной. Но в спину им дышат либеральные прагматики и реформаторы, стремящиеся усилить свои позиции в стране и отождествляющие себя с президентом Рухани и Хашеми Рафсанджани. В этой ситуации для консерваторов важно не допустить ошибки ни во внутренней, ни во внешней политике. Сокращение присутствия в Сирии означало бы, что консерваторы не смогли выполнить свои обещания защитить режим Асада, который в Иране давно подают как передний край обороны национальных интересов.

Недаром официальный представитель Корпуса стражей Шариф весьма болезненно отреагировал на западные заявления об отступлении Стражей из Сирии, назвав подобные высказывания пропагандой, призванной поднять дух противников режима Асада. Со слов Шарифа, ксировские советники позволили не только повысить эффективность сирийской армии, но и сократить количество ее людских потерь.

Наконец, в Иране есть и те силы, кто получает от войны политические дивиденды. Самый яркий пример – командующий спецподразделением Корпуса стражей «Аль-Кодс» Касем Сулеймани, который активно участвовал в сирийских и иракских событиях, благодаря чему приобрел статус национального героя Ирана. Не исключено, что рано или поздно он попытается конвертировать свой героический образ в политическое влияние. Его племянник Ясер Солеймани уже подал заявку на участие в выборах в меджлис. Отступление из Сирии может нанести непоправимый урон по репутации такого рода людей и их кланов.

В итоге скорого ухода Ирана из Сирии не предвидится. Не исключено, что для сокращения своих человеческих потерь Тегеран может как-то перегруппировать силы, но сделано это будет таким образом, чтобы не повредить общему присутствию в стране. Недаром вернувшийся недавно из поездки в Сирию Велаяти открыто призвал иранцев готовиться к долгому участию в сирийском конфликте.