С идиллической картиной будущего, которую рисовали агитаторы за выход Соединенного Королевства из Евросоюза, не заладилось. В первый день после референдума, на котором Brexit победил с отрывом 3%, по фейсбуку ходил набор открыток с саркастическим комментарием в духе «Какую страну вернули»: улыбающиеся усатые молочники, семейный пикник на траве, гребные гонки на каналах, «старые девы на велосипедах, едущие к заутрене в осеннем тумане» прямиком из рассказов Оруэлла. Как это часто бывает с протестными голосованиями, избиратель определял себя через отрицание: мы такие, потому что не такие.  

С прекрасным будущим наутро после независимости не заладилось в первую очередь у тех, кто рисовал эти пасторальные картины Британии, вернувшей себе себя и освободившейся от диктата Брюсселя. За две недели страна лишилась сразу нескольких топовых политиков. После объявления итогов голосования в отставку ушел премьер-министр Дэвид Кэмерон. Наиболее вероятным кандидатом на его должность был бывший мэр Лондона Борис Джонсон, яркий эксцентрик, талантливый оратор и однокашник Кэмерона по Итонской школе. Его в решающий момент предал ближайший соратник по кампании, министр юстиции Майкл Гоув, который объявил, что собирается номинироваться сам. Но партия не простила предательство, так что и Гоув потерял шансы на избрание новым лидером партии и, соответственно, премьер-министром страны до ближайших парламентских выборов, которые по плану должны состояться в 2020 году. 

Оба самых узнаваемых лица кампании за выход из Евросоюза пали жертвой своей победы – как и лидер правопопулистской Партии независимости Соединенного Королевства (UKIP) Найджел Фарадж, покинувший пост спустя неделю с небольшим после референдума.

Да, госпожа премьер-министр

В результате невероятных по накалу внутрипартийных интриг лидером тори и новым премьером второй раз в британской истории стала женщина, сравнения которой с Маргарет Тэтчер неизбежны. Пятидесятидевятилетняя Тереза Мэй вполне органично смотрелась бы в Государственной думе РФ пятого-шестого составов. До назначения премьером она была министром внутренних дел в правительстве консерваторов, требовала денонсации Британией Европейской конвенции по правам человека и лично ответственна за самые радикальные антииммиграционные реформы последних пяти лет.  

После массовых демонстраций против бюджетных сокращений в Лондоне в 2011 году Мэй потребовала ввести ряд ограничений при проведении протестных акций: от запрета на маски, скрывающие лица демонстраторов, до прямого запрета на участие в митингах для злостных нарушителей общественного порядка. Детали последней инициативы Мэй, которую она упорно проталкивает через второй парламент подряд, наверняка покажутся знакомыми противникам «пакета Яровой». Законопроект «О следственных полномочиях», который журналисты и активисты прозвали «Хартией шпиков» (Snoopers Charter), требует от провайдеров хранить всю историю посещений браузеров всех пользователей за 12 месяцев, а также выдавать по требованию спецслужб ключи от зашифрованных коммуникаций. 

Учитывая то, что автор законопроекта теперь премьер-министр, а оппозиция полностью деморализована и разобщена (бывшие соратники тори по коалиции, либерал-демократы, с треском проиграли последние выборы, а лейбористы заняты внутрипартийной борьбой), закон, скорее всего, будет принят, хоть и в несколько смягченном по сравнению с первоначальным вариантом виде. 

Стремление Мэй отрегулировать все, что плохо привинчено, вызывает активный протест даже у научно-популярного журнала New Scientist, где ее критикуют за антинаучные меры типа фактического запрета на любые эксперименты с психоактивными веществами. 

При этом даже самые ее громкие противники не могут не признать, что Мэй – сугубый прагматик и самый подходящий кандидат на вывод страны из масшабного кризиса, в который она себя сама загнала. Умеренной похвалы Мэй удостоилась даже от колумнистов Guardian, последнего издания, которое можно заподозрить в симпатиях к тори. В конце концов, Мэй – не противник любых гражданских свобод в принципе. Она выступала против неограниченных полномочий полиции на обыск прохожих на улицах и даже поддержала кампанию за однополые браки, против которых ранее голосовала в соответствии с линией Консервативной партии. 

При всех недостатках Мэй – лучший из худших вариантов в не самой выигрышной для Британии ситуации. И уж кому точно не стоит искать в ней союзника, так это российскому руководству – хотя именно лицо Путина смотрело с плакатов против «Хартии шпиков», которые активисты развешивали по Лондону. Еще на посту министра внутренних дел Мэй назвала убийство Литвиненко «грубым и неприемлемым» нарушением международного права, и рассчитывать, что новая, независимая от ЕС Великобритания смягчит режим санкций, тоже не стоит. 

Санкции против России стоят, ясно, не на первых местах в списке приоритетов Мэй, которой предстоит решать самую главную проблему – собственно выход из союза, разрыв существующих договоренностей и заключение новых. Жан-Клод Юнкер, председатель Еврокомиссии, уже заявил, что «справится» с Мэй, которую даже соратники по партии называют «чертовски сложной особой».

Новый кабинет

Первый неожиданный ход Терезы Мэй в должности премьер-министра – это состав нового кабинета. Разрушение «приятелекратии» Кэмерона, окружившего себя однокашниками по престижным университетам, – первое, чего ждали от нового премьера. Кризисный кабинет министров, по прогнозам, должен был состоять из тихих эффективных функционеров. Мэй  назначила главой МИД (и по совместительству начальником секретной службы SIS, более известной под аббревиатурой MI6) Бориса Джонсона. Того самого, который тащил кампанию за выход из Евросоюза на своей необъятной харизме, сам метил в премьеры, но пал жертвой внутрипартийного предательства.

Назвать реакцию на новое назначение шоком – это сильно продешевить. Наутро один из самых многотиражных таблоидов страны, Daily Mirror, вышел с обложкой, на которой Джонсон в неловкой позе и с крайне нелепым видом висит на струне тарзанки (неудачная попытка прорекламировать лондонскую Олимпиаду) и заголовком «Дорогой мир, прости». Заголовки полны подсчетов, скольких мировых лидеров Джонсон уже успел оскорбить, еще даже не вступив в должность.

Дело в том, что Джонсон не очень сдержан на язык. Это нисколько не мешало успешно провести два срока на посту мэра одной из самых космополитичных столиц мира, но в качестве главы дипломатической службы может вызвать – и вызывает – массу вопросов. Все, конечно, вспомнили последнее выступление Джонсона – невероятно непристойный лимерик про турецкого президента Эрдогана, где тому приписывается секс с козой. Но отнюдь не только встречи нового министра иностранных дел с турецкой делегацией будут полны неловких пауз. Джонсон и внутрипартийную борьбу среди тори сравнивал с «каннибалами Папуа – Новой Гвинеи» (нота протеста от правительства Папуа – Новой Гвинеи), и жителей Конго и Уганды называл «негритятами с арбузными улыбками» (picaninny – крайне расистский термин, пережиток колонизации). Доставалось от Джонсона не только третьему миру – Барак Обама обижен на Британскую империю, потому что он наполовину кениец, в Нью-Йорк Джонсон ехать боится из опасения встретить Дональда Трампа, а у Хиллари Клинтон «стальной голубой взгляд, как у медсестры-садистки в психбольнице». Ну и, конечно, первая встреча с российской делегацией не обойдется без упоминания «эльфа Добби, который, несмотря на свою внешность, на самом деле беспощадный и коварный тиран».

При этом две ключевые функции британского МИДа в новой реальности – собственно курирование выхода из ЕС и заключение новых международных договоров – у Джонсона отобрали (эти направления достанутся двум специально созданным министерствам). Поэтому есть подозрение, что министром Джонсон будет сугубо декоративным. Лишенный возможности нанести действительно непоправимый вред британским внешним отношениям, новый британский министр иностранных дел будет принимать делегации, потом извиняться за очередное оскорбление, и его будут все прощать, потому что он действительно невероятно милый и обаятельный. 

На смерть демократии

Мэй – демократически избранный политик, который любит недемократичные решения, и ей предстоит решать гигантскую проблему, порожденную демократией, – как воплотить в жизнь итоги голосования, против которого резко возражает ровно половина страны, включая ключевых экспертов, ведущих бизнесменов и политиков.

Споры об адекватности прямой демократии современным проблемам на примере Brexit приводят к увлекательным риторическим парадоксам. С одной стороны, автор леволиберальной Guardian в первом же абзаце длинной статьи про вред выборов для демократии заявляет, что никогда еще судьба целой страны, да что там, целого континента не решалась с помощью такого примитивного инструмента, как референдум в один раунд с простым большинством, и этот инструмент был в руках у дезориентированных и дезинформированных граждан. Автор Foreign Policy без всякой иронии – он свою мотивацию убедительно разъясняет в последнем абзаце – прямо в заголовке требует: «Элитам пора восстать против невежественных масс». 

С другой стороны, сама Марин Ле Пен, председатель французской правой партии Национальный фронт и один из главных союзников Brexit в Европе, пишет программную статью в New York Times. И эта статья полна такой романтической революционной патетики, что временами кажется, что это пародия или цитата из «Манифеста Коммунистической партии». Победа сторонников выхода Соединенного Королевства из Евросоюза – это, по Ле Пен, «отвага граждан, жаждущих свободы». «Даже если ее расхваливает вся пропаганда мира, клетка – это клетка, а клетка невыносима для людей, влюбленных в свою свободу».

Европейский союз Ле Пен тоже без всякой иронии (особенно очевидной для жителей бывшего СССР) называет «тюрьмой народов», чуть ли не дословно цитирует Маркса про пролетариат, которому нечего терять, кроме своих цепей («Народам Европы остается лишь пребывать прикованными по рукам и ногам в союзе, который предает интересы наций, или отвоевать свободу своими голосами»). «Весна Народов неизбежна!» – именно так, с прописных букв и с восклицательным знаком, заканчивает свою колонку лидер партии, которая Весну Народов мечтает начать с максимального ужесточения иммиграционного законодательства и строительства новых тюрем. В интервью журналу Time сразу после референдума Ле Пен недвусмысленно заявила, что будет добиваться такого же для Франции, как только станет президентом – что, конечно же, породило немало шуток в твиттере на тему, как должен называться брекзит по-французски (Frortie – от «France» и «sortie»). 

С противоположного конца политического спектра и другого края континента на помощь Brexit приходят греческие левые. Антииммигрантская риторика, которой на первый взгляд вдохновлялись избиратели из малообеспеченных и малообразованных британских классов, – это не более чем вытесненная классовая борьба, утверждает Статис Кувелакис, преподаватель политологии в лондонском Кингс-колледж и бывший член ЦК партии «Сириза», в колонке в марксистском журнале The Jacobin. Главный враг европейского пролетариата – это не сам Евросоюз, а ничем не ограниченный неолиберализм, и для левых нет более убедительного аргумента за выход из ЕС, чем увещевания не делать этого со стороны банкиров (против Brexit с самого начала выступали почти все представители крупного британского бизнеса и устами представителей банков HSBC и Barclays в аналитических колонках в Financial Times грозили разнообразными несчастьями). 

Дефицит радости

Практически исчез из постреферендумного дискурса «российский вопрос» – только бывший посол США в России Майкл Макфол разразился колонкой в Washington Post с заголовком «Почему Brexit – это победа Путина». Сам Путин не дал к такому выводу ни единого повода, что во время подготовки к референдуму, что после него, только осторожно обеспокоился негативными экономическими последствиями Brexit для России. Аргументация Макфола основывается на биографии Путина («Когда Владимир Путин работал в Дрездене, он в бессилии наблюдал, как Восточная Германия, союзник СССР, покидает орбиту Москвы и объединяется с демократической Европой»), а также на твите от имени московского мэра Сергея Собянина и записи в фейсбуке бизнес-омбудсмена Бориса Титова. Вот, кстати, еще один неожиданный идеологический союз, к которому привел Brexit. При этом фраза Путина, сказанная на саммите ШОС в Ташкенте: «Сама организация референдума – не что иное, как самоуверенность и поверхностное отношение к решению судьбоносных вопросов для своей собственной страны и для Европы в целом со стороны руководства Великобритании», – почти дословно повторяет доводы противников выхода из ЕС, обеспокоенных разрушительным действием прямой демократии на устои западного миропорядка.

Вообще, триумф авторитарных режимов по всему миру после победы Brexit – одна из самых частых присказок кампании за сохранение ЕС. Рядом с Россией в международных рейтингах диктатур традиционно стоит Китай, но и там добрых слов по поводу Brexit не нашлось. В печатном органе ЦК КПК «Женьминь жибао» главной новостью конца июня был саммит ШОС с рукопожатием Путина и Си Цзиньпина на главной странице сайта, а из протокольных заявлений и сухих сводок агентства «Синьхуа» ясно только, что официальный Пекин умеренно обеспокоен (МИД Китая еще в феврале высказывался в поддержку европейской интеграции).

Куда увлекательнее читать реакцию пользователей китайской версии твиттера – Weibo. Китайский для этого знать не обязательно, на сайте www.whatsonweibo.com регулярно публикуются обзоры популярных тем на английском. А журнал Foreign Policy сделал подборку язвительных постов в Weibo про Brexit в духе «Вот поэтому “Небесная династия” и не дает лузгающим семечки массам голосовать как им вздумается».

Ну и чтобы завершить с мнениями мировых диктатур о Brexit, тем более что дальше по этой шкале двигаться уже некуда: Северная Корея тоже не одобряет Brexit – потому что это происки американского империализма. Пересказ передовицы в «Нодон синмун» на английском можно почитать на любительском сайте новостей из КНДР.

В Японии Brexit вызвал панику по традиционному поводу усиления иены на фоне обвала рынков, а англоязычная версия одной из пяти национальных японских газет, «Иомиури симбун», выдала целую серию передовиц с заголовками в духе «Brexit – это разочарование, которое потрясет весь мир».  

Мировой пожар раздут, если повнимательнее присмотреться к требованиям сторон, из-за квот на вылов камбалы на севере Атлантики. Обвал национальной валюты, паника на рынках, уже совсем неиллюзорный развал самого стабильного и процветающего союза стран – все это в течение двух недель вызвала страна, в которой приверженность многовековым традициям стала одной из главных статей экспорта. Британская невозмутимость – тема бесчисленных анекдотов и самых популярных интернет-мемов. Как и призыв сохранять спокойствие и продолжать как ни в чем не бывало – один из самых известных в мире образцов наглядной агитации. После Brexit, видимо, придется сочинять новые мемы, потому что старые теперь никуда не годятся.