По опубликованным ночью результатам все видят, что нынешние выборы в России не сильно отличаются от предыдущих, а по тому, как шла кампания, чувствуют, что-то изменилось: переставили мебель, поменяли резину, выщипали брови. Партии в Думе те же и в тех же примерно пропорциях, однако же есть отличия.

Иностранцы и гости столицы в замешательстве. В Центральном округе Москвы конкурировали друг с другом профессор Андрей Зубов, который стал широко известен, сравнив Крым с Судетами 1938 года, а президента России, следовательно, с канцлером третьей германской империи, и Мария Баронова, подсудимая по революционному «болотному делу», кандидат из «Открытой России» политэмигранта Ходорковского. Всего по стране кандидатов Ходорковского в бюллетенях было около двух десятков.

Видеоблогер Мальцев, третий номер в списке партии, которую, если бы дожил, вел на выборы Борис Немцов (в этом случае, скорее всего, без блогера), произносит с экранов центрального телевидения страшные слова «импичмент Путину», а другие участники дебатов – другие речи, от которых отвык слух. В бюллетене с партийными списками из 14 партий разных направлений и подлинности (в прошлый раз было семь) есть и те, которым прежде по многу лет не давали встретиться с избирателем в тайной кабинке, а теперь пожалуйста: после прогулок моих утомясь, я опираюсь на урну. Одномандатники добавляют живости выборному процессу: кандидаты, как умеют, устанавливают связь с избирателями напрямую, минуя партийный аппарат. 

Выборы судил не Чуров (сделать хотел козу, а получил грозу), а Памфилова, с сохранившимся понятием о репутации. Несмотря на заметные издалека случаи перестраховки по мотивам личной неприязни и увеличенных страхом глаз – вроде неучастия представителей Навального или «Яблока», снятого в Карелии, – первоначальный чертеж нынешних выборов выполнен с гораздо большими допусками и посадками (в техническом смысле слова) по сравнению с предыдущими, хотя в итоге, как и в два прошлых раза, то, что сходит с конвейера, опять выглядит как новенький автомат Калашникова. 

Интернет наполнился видеозаписями уголовных преступлений в виде голосования пачкой бумаги (преступники не носили масок, так что у жаждущих наказания есть перспективы), на участках замечали подозрительные очереди из целых трудовых коллективов, организованно приняли участие солдаты, матросы и будущие летчики. Ночная работа электронных счетчиков по-прежнему для многих выгляди загадочно, однако, по свидетельствам даже строгих наблюдателей, в этот раз всё было заметно приличней, оформлено тщательней, а сама по себе низкая явка (48% по сравнению с 60% в 2011 году) среди прочего показывает, что и вбросов и приказов из центра показать богатырский результат было меньше. Нельзя не отметить качественную работу проектировщиков, которые учли предыдущие ошибки: результат тот же, но реакция на него спокойнее. Освоен путь через инаковость к тождеству.

Свобода и конкуренция

Как назвать и в каких словах описать то, что произошло? В терминах узкоприкладной кремлинологии – это продолжение володинской весны, то есть обеспечение нужного результата более мягкими средствами. Был ответственный за внутреннюю политику замглавы администрации Владислав Сурков, интеллектуал, читатель и писатель, придумал жестко управляемую суверенную демократию, но в 2011 году она сломалась, как раз от чрезмерной жесткости управления.

Назначили Вячеслава Володина, сторонника замены старинной барщины легким оброком и участия самого Навального в выборах мэра Москвы. При нем же возникла парламентско-информационная полифония, где депутаты и телеведущие собственными, правда не всегда человеческими, голосами соревнуются за то, чтобы предвосхитить или скорректировать государственную политику, к сожалению, больше по части борьбы с врагом. Сама эта замена одного куратора на другого – захватывающий сюжет для тех, кто помнит, что оба соревновались на тех единственных выборах 1999 года, где бюрократия раскололась на две партии – «Отечество – вся Россия» и «Единство». Тогда считалось важным во что бы то ни стало преодолеть раскол в правящих рядах, но если бы его институализировали, мы могли бы иметь две готовые партии истеблишмента, что, с одной стороны, затруднило бы настоящее, но облегчило бы будущее. Будущее принесли в жертву, как часто бывает.

Если описывать в более отвлеченных и безымянных понятиях (потому что через двести лет читатель не будет обязан помнить замглав администрации, как все помнят Наполеона и Талейрана, но уже не все Годэна и Фуше), российские выборы стали более свободными, не став при этом состязательными. 

Зарубежные специалисты, которым с некоторых пор наскучило делить мир на чет и нечет, пытаются заменить свободные выборы в качестве главного признака настоящих демократий на выборы конкурентные. Ли Гилберт и Пайам Мохсени пишут об электоральном авторитаризме, предлагая в качестве критерия, по которому свободные страны отличаются от несвободных, не многопартийные, а состязательные выборы. Это не те, на которых много разных партий, а кандидатам позволяют агитировать, а те, на которых может смениться власть, победителя  нельзя предсказать заранее, и больше того, такие смены уже происходили.

Точно так же, в некоторых современных осмыслениях рынка разговор смещается на конкурентность. Важна не форма собственности (госкомпаниям, бывает, удается работать как рыночным субъектам, а крупные частные корпорации по неэффективности и непрозрачности расходов умеют догнать государственные), а то, насколько новый участник, новый бренд может вытеснить старый. Именно поэтому «Яблоко» сняли в Карелии, где оно могло победить, потому что уже однажды побеждало, и не сняли в других местах. 

Занесенные из ранней перестройки формулы, вроде «выборов без выбора», не точно описывают современную российскую ситуацию. Выбор, как многие верно почувствовали, появился, отсюда и решение в пользу «идти» у самых критично настроенных избирателей. Однако по признаку состязательности российские выборы под уточненные критерии свободы не подпадают: смены власти на них не происходит и пока не предполагается. Это, однако, не означает, что в принципе исключено состязание за изменения в конструкции.

Хитрости и переодевания 

Необходимость уточнить признаки свободы происходит от того, что современный авторитаризм перестал быть старомодно прямолинеен. Он гораздо меньше увлекается развешиванием портретов вождя, массовыми репрессиями, формулами «один народ, одна партия, одна газета» и собиранием всех инженеров в один союз писателей. Теперь парламент, желательно избранный с определенным минимумом приличий, а не c одним кандидатом от одной партии 99% голосов, – то же самое, что умение повязать галстук и станцевать вальс для догоняющих обществ XIX века. Так же, как минимальный уровень свободы СМИ, общественных дискуссий, судебной справедливости и свободы передвижения.

Поэтому исследователи заговорили о хитром авторитаризме. Например, Озан Варол пишет в статье 2015 года о «маскирующемся авторитаризме», который выучился новым правилам приличий и использует механизмы права и демократические процедуры в своих целях, предпочитая прежним, неформальным способам консолидации власти способы формализованные. 

Возникает вопрос о целях маскировки. Конечно, появиться в обществе без галстука неудобно, но ведь самое великосветское мероприятие допускает явление в национальной одежде, и калиф может вырядиться хоть аистом, если оперенье признано в качестве местного костюма, как это и происходит с королями нефтяного залива, военными президентами Пакистана и их коллегами по всему миру, которые прекрасно обходятся без галстуков и парламентов. К тому же, если ты заводишь галстук, то тут же начинают смотреть, хорошо ли он завязан (как повяжешь галстук, береги его), так что иногда проще совсем без него.

Значит, дело не только в том, чтобы замаскироваться, выдать контрафакт за «Бриони» и попасть на вечеринку. Любой режим заботится в первую очередь о собственной легитимности в глазах населения, а ее признаки имеют обыкновение меняться под воздействием внутренних и внешних обстоятельств.

Раньше для легитимности было достаточно убедительного захвата власти или рождения в порфирном покое, теперь этого сплошь и рядом мало. Общества теперь раскинулись шире суверенитетов, они переплетены друг с другом поверх границ, оглядываются друг на друга в самых суверенных, казалось бы, вопросах, иногда отталкиваясь, иногда притягиваясь. Общества стали глобальнее, и вместе с ними глобализуются признаки легитимности. Модно, как обычно, то, что носят в богатых домах. 

Володинская весна нужна не только для того, чтобы на международном фейсконтроле отстали и оценили, как хороши и свежи были запонки, но и для того, чтобы власть во всех ее разновидностях не выглядела беззаконной. 

Владимир Путин и его проекции в правительстве, парламенте, внешней политике повелевают не потому, что имеют на это право по рождению: наоборот, все они – самые поразительные примеры скоростных социальных лифтов. Но и не потому, что совершили революцию и правят от имени исторической необходимости при помощи революционного насилия.

Единственным возможным для них типом легитимации оказывается институциональная: мы управляем, потому что популярны у народа, который утвердил наши полномочия посредством соответствующих процедур. Это смесь вождизма с легизмом, где первый элемент нуждается во втором. Популярность и разговор от имени большинства (которое, согласно крайне неудачному лозунгу «ЕР», не ошибается) важны: отсюда повышенная роль всякой социологии и настороженное внимание к неподконтрольным социологическим службам (широко раскинулась агентурная сеть «Левады»). Однако в конце концов рейтинги приходится подтверждать на выборах, которые и есть самый основательный опрос. 

Если уровень процедуры опускается ниже уровня самооценки общества, по крайней мере в столице (недостаточно объяснили возвращение Путина после одного только срока Медведева, с особым цинизмом провели выборы), может случиться недовольство даже аполитичных менеджеров, и проблемы в конечном счете будут не только у них, но и у властей. 

Выборы по модели пропаганды

Время маскирующихся авторитаризмов учит, что гибкие, расшатанные системы более устойчивы, чем замурованные по всем направлениям, а от этого полученного на опыте знания – и весна, и пень, мечтающий стать березкой. При этом некоторая процедурная гибкость оказывается вполне совместима и с предвыборной скукой, и с большим числом репрессивных законов, и с агрессивным языком: никто ведь не обещал, что расширение возможностей будет происходить исключительно в направлении истины, добра и красоты, а не в том, откуда ветер дует.

По этому поводу есть две дискуссии. Одна о надбавках за вредность: авторитаризм полностью дискредитирует институты, или, напротив, более или менее декоративные институты становятся плацдармом для собственной будущей трансформации? Верно и то и другое, однако многие из присутствующих помнят, как Верховный Совет СССР в три хода превратился в парламент, а его единогласное избрание – в настоящие выборы. 

Второй вопрос: можно ли назвать маскирующийся авторитаризм авторитаризмом в том же смысле, что и бесхитростный. Вероятно, можно, но не в том же смысле. Ведь если главная хитрость состоит в том, чтобы не выпасть слишком далеко за пределы коллективных представлений о минимальных приличиях, может случиться, что в какой-то момент для гибкости системе может не хватить и свободы без состязательности, как в один прекрасный день не хватило критики отдельных недостатков советской жизни в «Литературной газете». Именно поэтому некоторые исследователи предлагают рассматривать авторитаризм не как статический противовес свободным обществам, а как этап, и говорят не только о хитром, но и о транзитном авторитаризме. То есть маскировка, с одной стороны, делает авторитаризм более живучим, но с другой – дает возможность рассматривать его как форму перехода к демократии.

Нынешние выборы, с элементами свободы, но с предсказуемым результатом, похожи на современную российскую пропаганду, которая тоже отличается от советской или классической тоталитарной.

Как нынешняя информационная машина в отличие от советской не боится включать в свою работу в качестве нужных деталей чужие, критические, даже враждебные голоса (вот вам либерал, вот американец, а вот украинский журналист), чтобы в итоге их победить, так и выборная система эпохи национального консенсуса может позволить себе чужих кандидатов как полезный элемент легитимации победы. По сравнению с состоянием, когда чужие голоса просто сбивали на дальних подступах, это некоторый прогресс, хотя бы потому, что национальный консенсус может сдвигаться в сторону большей общественной требовательности, как уже не раз бывало, в те же 80-е. А может не сдвигаться, но шанс есть. 

Пока же мы оказались там, откуда сто лет назад свернули в радикальный социальный эксперимент: тогда были монархией с зарождающимися институтами, и сейчас она же.