В длинном ряду стран, где не любят Америку, есть одна, в которой расстроились проигрышу Хиллари и не обрадовались победе Трампа. Это Куба – давний враг США и почти такой же давний товарищ России. 

В конце своей избирательной кампании Трамп обещал закрыть посольство в Гаване, которое в марте этого года лично открыл Барак Обама. За это Трамп получил голоса кубинских эмигрантов во Флориде, а вместе с ними, вероятно, весь штат и его 29 выборщиков. Но и в самом начале борьбы, когда Трамп особо ни на что не надеялся, а просто увлекся игрой в вышибалы, он говорил, что восстановление связей с Кубой, возможно, дело неплохое, но Обама мало потребовал у Кастро взамен. После смерти Кастро один из новых назначенцев Трампа — глава аппарата Белого дома Ринс Прайбас заявил, что США могут отказаться от нормализации отношений с Кубой.

Как Трамп в действительности будет вести себя с Кубой, сказать трудно, как о многом другом в его случае. Но сам факт, что с точки зрения режима Кастро благом был бы тот же самый исход американских выборов, что и для ненавидящей его русской интеллигенции, – повод задуматься и, как говорили феноменологи, подвесить суждение.

В самом деле, не любимый интеллектуалами Трамп, узнав о смерти Кастро, назвал его «жестоким диктатором», а любимый, вдохновляющий Обама — «уникальной, единственной в своем роде фигурой» (a singular figure), выразил соболезнование семье и протянул "руку дружбы" кубинскому народу. До этого он провел с режимом Кастро многолетние тайные переговоры, неожиданно для всех объявил об их успехе и о постепенном снятии санкций с Кубы и сам съездил в Гавану к Раулю Кастро, который держался с ним победителем. Хиллари собиралась продолжать политику Обамы на кубинском направлении. Теперь в России надеются, что Трамп ослабит давление на нашу страну, на Кубе боятся, что усилит на их. 

Мы в России смотрим на Кубу как восточные европейцы, пережившие социалистический эксперимент на себе: одни, к удивлению, с ностальгическим восторгом; другие с демонстративным отвращением. Второй взгляд выдает наш опыт, но одновременно разделяет с огромным числом западных интеллектуалов. Собственно почти со всеми из них, кто был против Трампа за Клинтон. Однако те же самые люди, которые у нас видят в смерти Кастро прежде всего важный дидактический повод заклеймить диктатора и его коммунистический эксперимент, если бы им было суждено родиться в одной из западных, тем более латиноамериканских стран, с большой степенью вероятности отзывались бы о нем гораздо более сочувственно. Хотя бы как Обама. 

Бурные восторги и гневные проклятия в адрес умершему тирану далекой тропической страны – самому долгому немонархическому правителю в истории современного человечества – проекции нашей домашней травмы: весьма условной картины, где коммунистическая диктатура внезапно приходит на смену свободной стране. В действительности она чаще всего приходит на совсем другое место. Представьте себе, что после того, как вы пожили некоторое время при Исламе Каримове, его сменил товарищ Тодор Живков. Нужного перепада не получается. 

Униженные и оскорбленные

Кастро построил на Кубе отталкивающее государство. Жизнь в нем ужасна прежде всего тем, что унизительна знакомым советскому человеку образом. Как всякая плановая распределительная экономика, кубинская не справилась с простой задачей – накормить и одеть людей, вследствие чего иностранец для кубинца не просто источник денег, как было бы в любой бедной развивающейся стране, но и дефицитной футболки с английской надписью. Жить приходится в коммуналках, в разваливающихся домах богачей, когда-то розданных народу, где плохо с водой и перебои со светом. А построить на всех дома ни одна государственная экономика тоже не смогла.

Здесь очереди на машины и товары длительного пользования. Здесь человек не хозяин, а докучливый проситель, с которыми высокомерно общаются представители государства-монополиста, хотя намерения у его основателей были совсем другие. Унизителен неповоротливый бесчувственный язык выгоревших изнутри лозунгов и стершихся штампов, которым государственная пресса разговаривает с людьми. Унизительны запреты художникам творить и гражданам выезжать из страны, превращенной таким образом в трудовой лагерь.  

Впрочем, для художников и писателей там бывали оттепели, сейчас, судя по всему, одна из них, а в экономике (как прежде в 60-е) устроили что-то вроде нэпа: ограниченного капитализма в сфере услуг. В мире совсем почти не осталось авторитарных режимов, которые считают необходимым запирать граждан в государственных границах. Наоборот, отток недовольных признан полезным, так как снижает давление изнутри.

Кастро выпускал рвущихся наружу несколько раз, волнами, а в январе 2013 года вступил в силу декрет номер 302, который либерализовал выезд на постоянной основе: сделал его практически свободным для всех, кроме учителей, врачей, спортсменов и прочих, в кого, как считается, усиленно вложилась родина и теперь использует как свой экспортный товар. Я встречал в Латинской Америке кубинских врачей, которые работали по валютному контракту, получали меньшую часть денег, а большая шла государству; их семьи оставались на Кубе в качестве гарантов возвращения, но многие все равно не возвращались. Остальным теперь достаточно собрать на пошлину на загранпаспорт – по кубинским меркам, деньги приличные, но подъемные, и получить визу того государства, куда хочется ехать.  

Русский Фидель

Кубе повезло с СССР. Кубинская революция случилась в разгар советской оттепели, и диктатура Кастро – в отличие от восточноевропейских – так и осталась социализмом без сталинизма. Революционные трибуналы, трудовые лагеря, казни без суда в рамках уличной люстрации врагов свободы происходили в первые годы после революции (противники Кастро насчитали несколько тысяч жертв), но сильно поутихли с отъездом Че Гевары. Зато ничего похожего на массовые репрессии 30-х или ранних 50-х или постоянно действующий ГУЛАГ здесь не было, если не считать таким любую соцстрану в целом. 

Но и СССР повезло с Кубой. Кубинская революция совпала с разоблачительными ХХ и ХХII  съездами КПСС, когда начали сомневаться: а что, если дело не в Сталине, а в самой идее. В Восточной Европе коммунистические партии пришли к власти там, куда дошла Красная армия, все это понимали. Китайский опыт не радовал, это был социализм, от которого только что удалось вырваться. И вдруг где-то случилась настоящая революция, сама по себе, без победоносных советских войск, а значит, то, что нам рассказывали про социализм, все-таки правда, и совпавшие с Кубинской революцией спутник и Гагарин – от него, а не просто так.

То, что из нашего времени выглядит как установление затяжной, изматывающей диктатуры-долгожительницы, как запоздалый триумф выдохшегося учения, тогда переживалось как возвращение утраченной свободы, сулящее её новые рубежи. Поэты-шестидесятники сами хотели писать про Кастро, их читатели хотели про него читать, радость советских людей, встречавших на улицах белый кабриолет с Хрущевым и Кастро, судя по всему, была не менее искренней, чем при встрече Гагарина.

Потом Куба стала такой же обязаловкой, как и всё остальное. Но в начале перед усомнившимися возник живой глава революции, о которой прежде они читали в занудных учебниках и детских рассказах, почти оживший Ленин. Это было как для верующих чудо, подтвердившее истину их веры, чуть ли не второе пришествие. 

Куба девяностолетнего Кастро кажется анахронизмом несвободы; Пражская весна – символом борьбы против нее. Но между обеими существует глубокая позитивная связь. Пражская весна вряд ли началась бы без представления о том, что возможен другой, свободный социализм по собственному выбору, и источник этого убеждения  – не только грузная маршальская Югославия, но и подвижная Куба молодого Кастро.

Проверка бегством

В орфографии есть проверочные слова, в политической географии – проверочные действия. Одно из них – уезжают ли люди из страны, стремятся ли уехать. 

С Кубой вроде все ясно: проверку не проходит. Кастро строил социализм и построил ужасную страну, из которой жителям хочется бежать. И бегут при первой возможности, а было время, и без нее. В США община выходцев с Кубы насчитывает 1,2 млн человек, десятая часть ее нынешних жителей. 

Но если приглядеться внимательнее, выясняется, что в сколько-нибудь заметных количествах бегут кубинцы исключительно в США и в сравнительно заметных – в Западную Европу (в Испании их 150 тысяч). В то время как вокруг множество государств с тем же испанским языком (а значит, нет сдерживающего переезд языкового барьера), в которых не было ни Фиделя, ни социализма, – Гондурас, Коста-Рика, Доминиканская Республика, Гаити, Мексика, Ямайка, Гватемала, да мало ли. Они не мучились под диктатурой Кастро, не теряли 60 лет развития, но так и не стали достаточно привлекательными для бегства кубинцев. В огромной (120 млн) и не такой уж бедной Мексике их меньше 20 тысяч, в странах Центральной Америки и Карибского бассейна по тысяче-две с чадами и домочадцами.

Речь вовсе не о том, что жизнь там не лучше, чем на Кубе, тем более хуже. Она как минимум естественнее. Но разницы потенциалов не хватает для того, чтобы создать необходимую тягу, сорвать с Кубы массу людей и бросить их в соседние латиноамериканские страны, несмотря на либерализацию выезда и общий язык. 

Экономические показатели Кубы и соседей трудно сравнивать даже по такому простому показателю, как подушевой ВВП. То есть вроде бы считается, что Гаити с  $1500 на человека, наравне с худшими африканскими странами, беднее Кубы. Но остальных как с ней сравнить? Все разговоры о советских показателях безработицы, инфляции, доходах – внеэкономические фантазии. Как сличить СССР хоть с той же Португалией, которую догоняем при Путине? По цене билета в оперу? По длине очереди за кроссовками?

Так и здесь: с одной стороны, экономика с нерыночными ценами и такими же условными зарплатами, взятым из головы валютным курсом, черным рынком денег, теневым сектором товаров и услуг, выведенными из баланса расходов образованием, медициной, квартплатой, которые составляют огромную часть трат в любой рыночной стране. Это Куба.

В другой половине уравнения, в Гондурасе и Никарагуа, ВВП на душу населения – по $4000 — уровень мировых аутсайдеров, ниже Молдавии, Албании, Украины – самых бедных стран Европы. Сальвадор, Белиз, Ямайка, Парагвай, Эквадор, где он по $7000–8000, – тоже уровень беднейших стран – меньше, чем у Боснии, Туниса, Египта, из которых тоже бегут. В окрестностях Кубы множество стран, где не было ни Кастро, ни коммунистического эксперимента, ни потерянных 60 лет, и они всё равно или лежат на мировом дне или на него опустились.

 

Коста-Рика или Мексика – должны быть для кубинцев недосягаемо притягательны, там подушевой ВВП по $15–17 тысяч, примерно значения Румынии и Болгарии. Но в них мы сталкиваемся с типичным для Латинской Америки социальным разбросом, которого не знают даже в беднейших частях Европы. Показатель подушевого ВВП близкий, а индекс неравенства –  другой. В отличие от отстающих стран Восточной Европы в Латинской Америке не просто бедные и богатые – эка невидаль, а два разных народа в одной стране. Один живет в условиях, сравнимых с развитыми или развивающимися, но социально более однородными странами, другой – это внутреннее Зимбабве и внутренний Афганистан. Это и есть настоящий источник поддержки Чавеса и Моралеса. Знаний о мире в не слишком закрытой Кубе достаточно, чтобы понять: кубинский эмигрант, если он не обладает особо ценными, легко капитализируемыми навыками, перебравшись в Мексику или Колумбию, с большой вероятностью окажется жителем тамошнего внутреннего Афганистана.

Ошибка уравнения

В рассуждениях о Кубе мы повторяем ошибку, которую делаем рассуждая о Восточной Европе, где списываем всё отставание без остатка на коммунистический эксперимент, в то время как оно существовало до его начала. И нет никаких доказательств того, что оно автоматически было бы преодолено, если бы он не наступил. Напротив, мы имеем доказательства обратного: вряд ли это отставание образовалось случайно, без каких-то важных причин, вряд ли оно случайно не было преодолено в прошлом в течение целых столетий и вряд ли просто так сохраняется сейчас, после того как четверть века никакого коммунизма в Восточной Европе нет. 

Разумеется, жизнь в отстающей, но капиталистической стране более естественна, чем жизнь внутри радикального социального эксперимента. Этой относительной нормальностью жизни правые диктатуры отличаются от левых, благодаря ей они проще трансформируются в демократии. Но никакого гарантированного экономического равенства из этого не следует. 

Если в случае Восточной Европы проверить почти ничего нельзя, потому что граница советского завоевания и принудительного перехода к социалистическому строю почти полностью совпала с границей прежнего, досоветского отставания Восточной Европы от Западной (даже в довоенной единой Германии восточная часть считалась более отсталой и бедной, чем западная), в случае Латинской Америки такая проверка возможна.

До революции Куба была одной из самых развитых стран Латинской Америки, хотя и с огромным, латиноамериканского типа социальным неравенством по упомянутой формуле два народа в одной стране. Сейчас, при всех трудностях подсчета, она одна из беднейших стран, где всеобщая нищета смягчена амортизаторами социализма брежневского, вроде общей школы и скромной поликлиники, удивительной для Латинской Америки уличной безопасностью и отсутствием формального неравенства. В сочетании с тем, что мы знаем о разнице между двумя Кореями, да, впрочем, и двумя Германиями, у желающих доказать, что коммунистический эксперимент пошел Кубе на пользу, мало шансов.

Но когда мы говорим о массовом бегстве с Кубы в США так, как если бы это бегство и вынудившая его скудность жизни были исключительно следствиями кубинского социализма и больше ничего, мы, как и в случае Восточной Европы, скорее всего, ошибаемся. Дональд Трамп призывает строить стену не на границе с Кубой (ладно, пусть это будет морская цепь на дубе том), а на границе с Мексикой, чтобы защитить США от массовой миграции не только с Кубы, а из Мексики, Гватемалы, Гондураса, Сальвадора и прочих стран к югу от Калифорнии, где не было ни Кастро, ни его социализма. Шкала сравнения, где есть Куба и США, но нет Гватемалы, Сальвадора, Доминиканской Республики и Ямайки, мало говорит о той стране, которую построил Фидель. Потому что они в отличие от Майами, штат Флорида, и являются реальной альтернативой кубинскому настоящему.