В заявлении для прессы после саммита Россия — ЕС в Ростове-на-Дону президент России Дмитрий Медведев приветствовал так называемое «Партнерство для модернизации», в рамках которого предполагается строить дальнейшее сотрудничество между Москвой и Брюсселем. Ему вторил и президент Европейского совета Херман ван Ромпёй. Но если отвлечься от заголовков и копнуть глубже, выяснится, что они имели в виду совершенно разные вещи.

Посмотрим, например, какие первые пункты повестки дня этого партнерства назвал Медведев: высокие технологии, инновации, передовые научные исследования и экономический рост. Все эти задачи важны, все они заслуживают самой позитивной оценки. Но теперь перечислим первые пункты повестки дня в изложении ван Ромпёя: демократические ценности, диверсификация экономики, гражданское общество, развитие торговли и безвизовый режим. Опять же это прекрасно продуманный список, но у него есть один изъян: он абсолютно не совпадает с медведевским «реестром». (Отметим, что вопрос о визах поставил именно ван Ромпёй, а не Медведев, — но об этом ниже.)

Москве нужны от Европы вещи очевидные: ресурсы (финансовые, технические и управленческие), позволяющие повысить эффективность нынешней вертикальной системы управления политическими процессами и экономикой и тем самым продлить ее существование. При оптимистическом взгляде на вещи можно сказать, что это даст возможность осуществить постепенное реформирование системы, без риска радикальных изменений. В иной трактовке это означает возможность вообще избежать преобразования системы.

Ясно в общем и то, чего Европа хочет от Москвы: доступа к добыче углеводородных ресурсов и к различным рынкам сбыта, торговли на стабильных условиях и ликвидации барьеров на пути инвестиций. Но ван Ромпёй говорил не об этом. Его интересовала долгосрочная перспектива, и основывался он не на тезисе о стратегическом партнерстве, а на концепции стратегической интеграции, в рамках которой Россия если и не войдет в состав Евросоюза, то станет страной, чьи основополагающие политические и экономические институты не отличаются от тех, что существуют в любом из государств ЕС. Это, в свою очередь, обеспечит свободное перемещение товаров, капиталов и трудовых ресурсов на всем российско-еэсовском пространстве.

Но действительно ли Европе необходим такой уровень интеграции с Россией? На этот вопрос, пожалуй, следует ответить отрицательно. Последние двадцать лет Европе в основном удавалось получать от России то, что ей нужно, — сравнительно стабильные поставки энергоносителей, расширение доступа к рынкам сбыта готовой продукции, мир и стабильность на континенте — без реальной институциональной интеграции, и, вероятно, такое положение сможет сохраняться и впредь. Но тот факт, что Брюссель вновь и вновь заговаривает о демократии, законности и институциональном развитии, сталкиваясь с усталыми улыбками и любезной неуступчивостью Москвы, позволяет предположить: именно это Европа будет считать критерием «окупаемости» любых реальных инвестиций в модернизацию России.

Очевидно, что такую цену российское руководство пока заплатить не готово. Институты — на национальном и международном уровне — облегчают жизнь простым людям и бизнесу, жестко ограничивая свободу действий политиков и чиновников, но в России эта последняя практически беспрецедентна. Пока Россия сможет получать хотя бы минимум инвестиций от отдельных европейских корпораций и даже некоторых государств ЕС, Москва, вероятно, будет считать это достаточным и сможет спокойно игнорировать требования Брюсселя. И пока такой расчет представляется верным: президент ван Ромпёй и председатель Еврокомиссии Жозе Мануэл Баррозу могут теперь спокойно вернуться к прежним заботам — Греции, Венгрии и Эйяфьятлайокудлю. И, пожалуй, эти серьезнейшие проблемы, ставящие под угрозу процессы интеграции внутри ЕС, даже покажутся им обнадеживающе простыми после двух дней переговоров об интеграции с Россией.

Рано или поздно, однако, европейским лидерам придется решать стратегическое уравнение: оправдывают ли потенциальные выгоды от интеграции с Россией политические и экономические инвестиции в ее развитие даже перед лицом сопротивления Москвы. Как я уже упоминал в начале статьи, именно ван Ромпёй, а не Медведев, поднял вопрос о безвизовом режиме на пресс-конференции после саммита — и это отнюдь не случайно. Сетования по поводу виз — удобный для российских политиков популистский ход, но эта риторика лишена подлинной страсти, поскольку не подкрепляется решительностью в практической политике: из-за дорогостоящих мер по укреплению охраны границ и гарантий конфиденциальности данных, без которых безвизовый режим с Россией не может быть установлен, российская элита считает, что игра не стоит свеч. В конце концов, ее представители практически неподотчетны избирателям, а сами они могут и так ездить в Европу без особых хлопот. Однако отмена — или радикальное упрощение — визового режима стала бы крупнейшим вкладом ЕС в будущую интеграцию: обеспечивая мгновенный и беспрепятственный доступ на экономическое, культурное, образовательное, научное и в какой-то степени политическое европейское пространство, этот шаг превратил бы россиян из потребителей европейских товаров и услуг в «защитников» европейских институтов. Как только это случится, единственным барьером на пути европейского будущего России станет отсталость ее собственных институтов, а не упрямство Брюсселя в визовом вопросе.

Относительно разочаровывающий результат саммита в Ростове лишний раз подчеркивает то, что и так давно уже было ясно: форма интеграции, способная заинтересовать российское руководство, неинтересна Европе, и наоборот. Тем не менее России скорее всего удастся раздобыть многие из нужных ей технологий через европейские компании, стремящиеся к получению прибыли. Таким образом, вопрос по-прежнему заключается в следующем: получит ли Европа то, что она хочет, в плане долгосрочных институциональных изменений? Если она по-прежнему будет считать Кремль главной движущей силой перемен в стране, на него можно ответить отрицательно. Если же ЕС найдет творческие решения, позволяющие открыть европейское пространство для российских граждан и частных компаний, и осуществить интеграцию европейского и российского пространств, не подрывая собственной безопасности и идентичности, ответ меняется на прямо противоположный.