Южный Кавказ – это одно из тех мест, о которых часто говорят, что «бремя истории» лежит на них тяжким грузом. Я всё чаще с этим не согласен. Конечно, бремя истории повсеместно чувствуется в этом регионе – не в последнюю очередь это проявляется в действиях и высказываниях современных политиков. Приведу всего один пример: Михаил Саакашвили после инаугурации в январе 2004 г. решил посетить могилу человека, которого принято считать величайшим грузинским царем, – Давида Строителя, правившего с 1089 по 1125 гг.

Но идею о том, что зов истории определяет деятельность людей в этом регионе и толкает их к трудноразрешимому конфликту, нельзя принимать за чистую монету. Иногда бывает так, что степень значимости истории зависит от того, какой вес ей приписывают. Чем дольше всматриваться в прошлое Кавказа, тем больше оно напоминает мозаику, состоящую из различных повествований, среди которых есть рассказы и о сотрудничестве, и о конфликтах. Если мы займем по отношению к истории этого региона более скептическую – даже постмодернистскую – позицию, это только поможет делу.

Я не первый год пишу о Кавказе, но когда я в 2009 г. взялся написать короткую книгу об этом регионе – в результате я написал “The Caucasus: An Introduction” («Кавказ: введение», Oxford University Press, 2010), – я сам удивился, насколько то, что я выяснил, противоречит тем версиям, которые сейчас господствуют в политике. Приведу три примера.

Во-первых, когда в 1820-е гг. Россия воевала с Османской империей, армяне и азербайджанцы в царской армии сражались бок о бок. В тот исторический момент шиитско-суннитские разногласия были важнее, чем братство тюркских народов. Александр Пушкин сам видел, как «карабахский полк», состоявший из азербайджанской конницы, участвовал в бою под Карсом, и написал восторженное стихотворение1, посвященное одному из офицеров – Фархад-беку. Это предостерегает нас от того, чтобы делать поспешные выводы об извечном союзе между азербайджанцами и турками. Часто именно убежденность в этом накаляет политическую полемику по поводу нагорно-карабахского конфликта (сейчас она несколько ослабла благодаря процессу нормализации армянско-турецких отношений, хотя он пока не увенчался успехом).

Во-вторых, распространенной точке зрения противоречит то, как менялись отношения между Абхазией, Грузией и Россией в период с 1850-х гг. до настоящего времени. Грузия была включена в состав России в 1801 г., и на протяжении всего XIX в. российские власти старались превратить грузинских аристократов в преданных подданных царя: для этого им сохраняли их собственный благородный статус и позволяли продвигаться по государственной карьерной лестнице. Абхазов, с другой стороны, русские считали дикими протурецкими племенами и непримиримыми врагами России.

В 1852 г. российский генерал Григорий Филипсон жаловался, что его солдаты, выходя за пределы черноморских укреплений, сильно рискуют – их могут убить абхазские мятежники: «Одним словом, мы занимаем Абхазию, но не владеем ею» (в 1858 г. – «Полит.ру»). В последней четверти XIX в., после того как русские депортировали многих абхазов с их родной территории, в Абхазии стали селиться грузины. Таким образом перестраивалась демографическая карта и создавалась почва для конфликта, который разгорелся в XX в. Эта история заставляет задуматься о том, насколько долговечны абхазско-российские связи и насколько серьезна вражда в российско-грузинских отношениях.

В-третьих, для меня стало открытием, что первая грузинская декларация независимости в XX в. была в геополитическом плане диаметрально противоположна второй. В мае 1918 г., когда в России произошла большевистская революция, а Грузии угрожало неминуемое вторжение турок, глава тбилисского правительства Ной Жордания неохотно провозгласил Грузию независимой. Жордания принадлежал к партии меньшевиков (социал-демократов), которая разошлась с большевиками в 1903-1904 гг. Разрыв с Россией он считал амбивалентным шагом: «Наши предки решили отойти от Востока и обратиться в сторону Запада. Но дорога к Западу лежала через Россию, и, следовательно, идти в сторону Запада означало соединиться с Россией».

Независимая республика Жордании просуществовала почти три года, а затем, в 1921 г., Грузия вошла в состав Советского Союза (в 1922 г. в составе Закавказской Федерации. – «Полит.ру»). Через семьдесят лет, когда СССР стал медленно распадаться, Грузия предприняла вторую, более успешную, попытку провозглашения независимости. В этот раз Россию называли врагом-колонизатором, а Турция вдруг оказалась дружелюбным соседом. Это опять же говорит о том, что исторической константой можно считать стремление Грузии к независимости, но не природу тех союзов, в которые она вступает.

Расстановка сил

«И что с того? – спросите вы. – Эти примеры – просто занятные истории, но в контексте нынешних разногласий и проблем в этом регионе они неактуальны». Я с этим не согласен по двум причинам.

Во-первых, эти исторические изменения подразумевают, что в тлеющих конфликтах Кавказа нет никакой культурной предопределенности. Мы видим, что эти конфликты не имеют ничего общего с «этнической несовместимостью» или «извечной ненавистью». Они возникают – и утихают – в соответствии со сменами интересов или расчетов. Благодаря этим соображениям мы теперь можем сосредоточить внимание на советском периоде и двух последних десятилетиях.

Потому что кавказские конфликты коренятся именно там (по крайней мере, я так считаю). Не в далеком прошлом, а в том, как советская система копила проблемы: она то подкупом, то угрозами подавляла трения между кавказскими народами, вместо того чтобы выступить между ними настоящим третейским судьей (а это могло бы способствовать развитию гибкости и культуры компромисса). Когда московский страж порядка ушел со своего поста, там осталось застарелое чувство нестабильности – и некоторые увидели в этом возможность ухватиться за те губительные исторические концепции, которые десятилетиями вынашивали советские кавказские интеллектуалы. Плохая сторона истории стала оружием в междоусобице элит этого региона.

Но так было не везде. Некоторые потенциальные зоны конфликта оказались исключением и своим примером показали, что история может также и быть ресурсом для противостояния грубому инструментализму. С распадом Советского Союза вновь разгорелись конфликты, которые долгое время пребывали в замороженном состоянии, – в Абхазии, Северной Осетии и Нагорном Карабахе. Но один очаг конфликта, восходящего к досоветской эпохе, так и не ожил: речь идет об Аджарии, юго-западной области Грузии, которая когда-то была частью Османской империи и жители которой – в основном мусульмане. Я думаю, главная причина здесь в том, что в советскую эпоху в региональных конфликтах не было таких маркеров социальной идентичности, как Турция и ислам. Соответственно, и сейчас они не смогли стать катализаторами конфликта между аджарцами и остальными жителями Грузии.

Конфликт между Арменией и Азербайджаном по поводу Нагорно-Карабахского анклава тоже показывает, в какие неожиданные русла может порой направляться история. Это столкновение не следует рассматривать в примордиалистских или цивилизационных терминах. Гораздо полезнее увидеть в нем конфликт между двумя зарождающимися национальными государствами, для каждого из которых эта территория имела сакральное значение: она была поводом к мобилизации и ключевым моментом в формировании их новой (и одновременно старой) идентичности.

У армян и азербайджанцев нет этнической несовместимости. В советское время между ними заключалось много смешанных браков. Сегодня они торгуют и свободно общаются на территории Грузии и России. Это приводит меня к заключению, что главный вызов в споре о Карабахе состоит не в примирении простых людей, а в примирении политических концепций. Здесь важна как безопасность, так и символика. Если удастся прийти к такому соглашению, которое бы обеспечивало безопасность каждой стороне и в то же время учитывало их горячую привязанность к Карабаху, большинство людей поддержат его и обе стороны заметно приблизятся к разрешению конфликта.

Другие истории

Первый исторический урок состоит в том, что конфликты в этом регионе не предопределены судьбой; второй показывает нам, что Кавказ не так кровав, как кажется. Местные жители вступают в борьбу, когда они вынуждены это делать, но у них также есть и хитроумные способы ухода от конфликта. Конечно, я не говорю, что Кавказ – это мирное вегетарианское место. Это не Дания. Здесь сильно развита культура вооруженного конфликта, но я бы сказал, что зачастую это экспрессивный суррогат настоящего убийства.

Примером тому служат конфликты на Южном Кавказе (1990-е гг.), которые, безусловно, были ужасными трагедиями. Они отличались тем, что в итоге появилось огромное количество вынужденных переселенцев – за три года в общей сложности почти 1,5 млн. человек, – которых было значительно больше, чем убитых (их было гораздо меньше, чем, скажем, во время начавшейся тогда же войны в Боснии). Это была страшная гуманитарная катастрофа регионального уровня. Но это также указывает на то, что в случае и с Карабахом, и с Абхазией военные действия призваны прежде всего запугивать мирных жителей, а не сражаться с ними и не убивать их. Бывали исключения – например, ходжалинская резня в феврале 1992 г. и некоторые жестокие столкновения в Абхазии. Но, как правило, это устраивали не местные жители, а вновь прибывшие, отличавшиеся большей жестокостью.

Таким образом, были пострадавшие, которые тем не менее не погибли, были и потенциальные конфликты, которые так и не разгорелись. Помимо Аджарии, следует еще упомянуть смешанную армяно-грузинскую область Джавахетию (в 1918 г. там была непродолжительная война) и случай с лезгинами, которые живут по обе стороны границы между Азербайджаном и Дагестаном, но не стали бороться за воссоединение. Точно так же на территории Южной Осетии грузинам и осетинам удавалось уживаться и торговать друг с другом вопреки политическому конфликту (это происходило дважды: после столкновения в 1991-1992 гг. и в 2004 г.). Их общение трагически прервалось из-за августовской войны 2008 г.

Всё это подчеркивает значение прагматической истории на Южном Кавказе. Она лежит на поверхности, стоит только присмотреться.

Кавказские политические элиты, которым удобно использовать региональные разногласия для укрепления своей власти, совершенно не заинтересованы в том, чтобы распространять истории об обыденном и прагматическом сосуществовании. Но у иностранных гостей и политиков здесь нет такой задачи. Они могут ездить на Кавказ и собирать там эти альтернативные истории, а затем распространять идею о том, что история бывает не только тяжелой броней, но и легким покровом. 

1. Имеется в виду стихотворение 1829 г. "Из Гафиза".

Оригинал статьи