Репрессивный разворот последних месяцев: допросы, обыски, аресты, законодательное закрепление практик полицейского государства, жестокий абсурд суда над Рussy Riot и предстоящие процессы осенью — все это вызывает чувство ярости и тоски, памятное со времени преследования диссидентов. Нередко звучащее сравнение со сталинскими временами тут не подходит. Тогда на открытых процессах обвиняемые повторяли дикие вымыслы, сочиненные обвинением, и вместе с прокурорами клялись в преданности коммунистическим идеалам и лично товарищу Сталину. Роль адвокатов — разумеется, назначенных государством — была ничтожна. Демонстрация человеческого достоинства и независимости исключалась абсолютно. Тех, кто был наделен немыслимой силой духа и даже под пытками отказывался подписать признание, уничтожали тихо, не выводя на открытый процесс. Обвиняемый мог предстать перед согражданами только полностью сломленным.
Программа десталинизации сегодня задвинута с глаз подальше, а то и вовсе похерена вместе с прочими благими пожеланиями, заявленными промежуточным президентом. Но все-таки для памяти о сталинских преступлениях сделано немало — осуществлены обширные архивные разыскания и публикации, научные и массовые, выпущены книги, фильмы, радио- и телепередачи. Сегодня более 60% наших соотечественников считают, что массовым репрессиям нет оправдания. Однако на этом месте — на осуждении массовых репрессий — общественное осмысление сталинизма, в общем, заканчивается. За пределами общественной рефлексии остается суть режима: безусловное доминирование всевластного государства над бессильными и разобщенными гражданами, представление о том, что лишь власть сверху вправе определять единственно верный путь для страны, а сомнение в ее правоте преступно.
Раздвоенная нация
В последние десятилетия существования СССР режим отказался от террора и массовых репрессий. В послесталинские времена на процессах над инакомыслящими появились независимые адвокаты, кому-то из друзей и сочувствующих удавалось проникнуть в зал заседаний и даже записать происходящее; подсудимые не признавали вины и утверждали свое право думать иначе. Обвинительный приговор был всегда и безусловно определен заранее, тупая репрессивная машина не слушала аргументов и давила катком. ...
Полный текст статьи