Об экономике можно говорить и писать по-разному: и на языке строгих математических формул, и изъясняясь лозунгами (от «Царства корысти» до «Делайте деньги!»). К универсальному язык лозунгов не отнесешь — к нему прибегают лишь в определенные периоды, вроде «культурной революции»; что до формул, то доверие к ним, как и ко многому другому, относящемуся к экономике, периодически подрывается глобальными кризисами. Лауреат премии по экономике в память Альфреда Нобеля 2008 года Пол Кругман признает, что «экономисты оказались полностью сбитыми с толку из-за своей склонности не замечать истинное положение вещей за красотой и лакированной поверхностью впечатляющих математических моделей».

В период перестройки публицистические статьи экономистов имели колоссальную аудиторию и в существенной степени сформировали представление о ситуации в стране как среди «низов», так и в «верхах». Собственно, экономическая составляющая реформ во многом опиралась на две публицистические статьи, одна из которых — Гавриила Попова — помогла разобраться с характером существовавшей на тот момент системы управления, а во второй, написанной Николаем Шмелёвым, впервые на понятном языке была сформулирована рыночная альтернатива. Обе статьи вышли в «неэкономических» изданиях, а первая из них вообще написана в жанре размышлений по поводу художественного произведения.

Для разговора на экономические темы годится также и формат художественного произведения, например детектива, как утверждают Уильям Брейт и Кеннет Элзинга. Конкуренция заставляет любого человека действовать рационально, и задача экономиста, как и следователя в детективном романе, сводится к поиску рациональных объяснений поступкам, которые на первый взгляд кажутся нерациональными. Еще один элемент, сближающий детектив и экономическое исследование, — неизбежное восстановление равновесия, временно нарушенное преступлением или рыночным «шоком». «В обоих случаях понятие равновесия играет решающую роль».

Экономический дискурс может принять и форму триллера: можно предположить, что в контексте кризиса интерес к этому жанру возрастет. С триллером экономику сближают периодические глобальные кризисы, последствия и масштаб которых невозможно предсказать, — подобные тому, что начался во второй половине 2008 года. В российском же случае экономические процессы могут принять угрожающий оборот даже в «спокойные» годы: изношенность основных фондов, да и сами «правила игры» на российском рынке в любой момент способны привести к катастрофическим последствиям (что подтверждает авария на Саяно-Шушенской ГЭС в августе 2009 года). Юлия Латынина, пожалуй, первой освоила жанр триллера для разговора об «особенностях национального рынка».

Размышления об экономическом порядке в жанре утопии имеют долгую историю, начинающуюся с «Города солнца» Томмазо Кампанеллы и социалистов-утопистов. Александр Чаянов обращался к утопии, критикуя продразверстку и складывающийся дисбаланс в экономических отношениях между городом и деревней. Опубликованное им в 1920 году «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» является не столько «записками путешественника», сколько изложением альтернативной программы обустройства сельского хозяйства. Подзаголовок к соответствующей главе поясняет, что «молодые читательницы могут ее пропустить», но особо рекомендует ее «вниманию членов коммунистической партии».

Не забыта утопия и в сегодняшней России. Во всяком случае, среди тысяч откликов, присланных на футуристическую статью президента РФ Дмитрия Медведева «Россия, вперед!», опубликованную в интернет-издании Газета.Ру, одним из наиболее интересных откликов стало обращение также футуристического толка Максима Калашникова, размещенное им в своем Живом Журнале. Предлагаемый в нем проект биоагроэкополиса имеет лишь отдаленное сходство с обрисованными Чаяновым «сплошными сельскохозяйственными поселениями, прерываемыми квадратами общественных лесов, голосами кооперативных выгонов и огромными климатическими парками», в которые также вкраплены небольшие «городища» как социальные и культурные «узлы». Однако общность жанра не вызывает сомнений.

Жанр утопии имеет «избирательное сродство» с теми, кого, выражаясь словами Джона Мейнарда Кейнса, отличает желание «действовать, а не сидеть сложа руки», причем это желание основано вовсе не на точном расчете и беспристрастных аргументах, а на врожденном оптимизме и «животных инстинктах». Следуя той же логике, антиутопия должна быть близка экономистам и просто тем, кто интересуется экономикой и при этом страдает врожденным пессимизмом, то есть, подобно Михаилу Зощенко, с самого момента своего рождения мучим «удивительной тоской».

Впрочем, подобная логика выглядит ущербной, если обратиться к примеру Владимира Войновича, автора одной из наиболее известных антисоветских антиутопий. Войнович, видимо, не страдает недостатком жизнерадостности, — во всяком случае, он противопоставлял себя Александру Солженицыну, у которого, по мнению Войновича, любви к жизни во всех ее проявлениях как раз было недостаточно. Именно в качестве своебразного сиквела к данной антиутопии, роману «Москва 2042», и написан предлагаемый ниже отчет о путешествии в среднесрочное, посткризисное экономическое будущее России. Почему среднесрочное? Просто в долгосрочном периоде, цитируя того же Кейнса, «мы все умрем». ...