Время от времени, примерно раз в два-три года, в мировых СМИ в огромном количестве появляются сообщения о том, что Корейский полуостров находится на грани войны. Журналисты с удовольствием цитируют грозные заявления Пхеньяна и Сеула (в исполнении Пхеньяна, надо признать, подобные заявления обычно звучат гораздо цветистее), пишут о перестрелках или напряженности на границе, о том, что подводные лодки покинули базы, что ракетные установки двигаются на огневые позиции, что иностранным посольствам предложено эвакуироваться в ближайшие дни.

У тех, кто далек от дел Корейского полуострова, подобные сообщения вызывают вполне предсказуемую паническую реакцию. А вот в самой Корее, что Северной, что Южной, на происходящее никто не обращает особого внимания. Дело тут не только в том, что к подобным обострениям привыкли, а в том, что за многие годы и у жителей полуострова, и у специалистов, занимающихся корейскими делами, выработалось четкое понимание того, что все эти «кризисы» являются не более чем специфической формой дипломатии, своего рода военно-дипломатическим балетом, в котором обе стороны следуют неписаным, но вполне понятным правилам.

Три корейские фазы

В большинстве случаев такие кризисы проходят три фазы. Сначала происходит какой-то инцидент. В большинстве случаев инцидент этот организуется северокорейской стороной, которая таким образом рассчитывает создать обстановку кризиса, за согласие на разрешение которого впоследствии можно получить желаемые политические уступки. На втором этапе происходит эскалация конфликта – впрочем, эскалация показная, ибо и Юг, и Север на этом этапе опасаются двух вещей: во-первых, показать слабость и нерешительность; во-вторых, довести дело до ситуации, при которой возможен настоящий конфликт. На третьем этапе начинаются переговоры, которые обычно заканчиваются возвращением к исходному состоянию, хотя зачастую при этом Северу удается выговорить желаемые уступки.

Впрочем, иногда инцидент не является ходом в дипломатической игре, а происходит случайно (возможно, именно такой характер носила последняя августовская конфронтация). В других случаях военная или квазивоенная операция может быть предпринята Севером не с целью получения уступок и помощи, а по своим внутренним соображениям (возможный пример такого подхода – потопление корвета «Чхонан» в марте 2010 года). Наконец, в некоторых случаях первый шаг может быть, как принято сейчас говорить у западных аналитиков, не «кинетическим», то есть связанным с использованием оружия, а символическим и риторическим. То сводится к резкому и на первый взгляд необъяснимому повышению агрессивности официальной риторики (ситуация в марте – апреле 2013 года). Тем не менее описанная выше последовательность соблюдается достаточно строго.

События нынешнего августа дают нам редкую возможность разобрать достаточно типичный для межкорейских отношений конфликт и посмотреть, чего на разных стадиях добивались его участники.

Первая фаза: взрыв мины

Нынешний кризис начался 4 августа, когда южнокорейский патруль, совершая обычный обход демилитаризованной зоны (ДМЗ) – полосы, разделяющей Северную и Южную Корею, подорвался на противопехотной мине. В результате тяжелые ранения получили двое южнокорейских военнослужащих срочной службы.

Через несколько дней, после проведения расследования, южнокорейские военные официально заявили, что мины были умышленно установлены на пути южнокорейского патруля северокорейскими солдатами. Надо сказать, что определенные сомнения в официальной южнокорейской версии высказывались неоднократно и вполне могут быть оправданы. Есть вероятность того, что патруль случайно наткнулся на оказавшуюся на его дороге мину. Минных полей в этом районе много, в том числе и старых. Карты их толком не составлялись, и зачастую в результате оползней, подвижек почвы мины могли оказаться в самых неожиданных местах (прецеденты подобного рода уже имели место).

Впрочем, с точки зрения Севера некоторый политический смысл в организации конфликта все-таки был. Дело в том, что с 2010 года, после очередного кризиса в отношениях Севера и Юга, в Южной Корее действуют так называемые «меры 24 мая», которые были введены в момент очередного обострения отношений Севера и Юга. Эти меры жестко ограничивают как экономическое сотрудничество с Северной Кореей, так и предоставление ей гуманитарной помощи. Северокорейская сторона, несмотря на заметное улучшение экономической ситуации в последние годы, по-прежнему сильно нуждается во внешней помощи и поэтому добивается скорейшей отмены «мер 24 мая». Поэтому, несмотря на определенные сомнения по поводу того, что же в действительности произошло на ДМЗ утром 4 августа, официальная южнокорейская версия все же представляется одной из самых вероятных.

Вторая фаза, часть 1: громкоговорители

После того как южнокорейская армия (справедливо или нет – другой вопрос) пришла к выводу, что она столкнулась с очередной сознательной северокорейской акцией, в результате которой стали инвалидами двое солдат, в Сеуле стали решать, как отреагировать на произошедший инцидент.

С одной стороны, оставить его без внимания было невозможно по причинам как внутри-, так и внешнеполитического характера. Как уже говорилось, в своем многолетнем противостоянии оба корейских правительства боятся выглядеть мягкими и уступчивыми. Кроме того, южнокорейская армия в последние годы неоднократно заявляла, что возврата к прежним временам, когда южнокорейские военные часто игнорировали прямые атаки с северокорейской стороны, более не будет, так что отныне на любую провокацию последует «решительный ответ». В условиях, когда обещания «решительного ответа» стали у сеульских силовиков почти мантрой, оставаться безучастным было нельзя.

С другой стороны, боязнь спровоцировать настоящий масштабный конфликт у корейских военных превышает боязнь потерять лицо, причем относится это к генералам как Севера, так и Юга. Ситуация на Корейском полуострове безнадежно патовая, обе стороны давно пришли к выводу, что вторая корейская война, независимо от ее исхода, станет катастрофой для обеих сторон, включая и победителя, причем от этой катастрофы пострадает не только население, но и элиты. Именно это сочетание боязни потерять лицо с боязнью спровоцировать масштабный конфликт и превращает подобные регулярные обострения ситуации в некий сложный военно-дипломатический балет, где умеренные и тщательно просчитанные шаги обычно подаются как суровые и решительные меры.

Вместо того чтобы применить меры силового воздействия, южнокорейская сторона решила возобновить вещание громкоговорителей, которые располагаются непосредственно на ДМЗ. Эти громкоговорители начали свое вещание вскоре после окончания Корейской войны, и главная их задача – вести пропаганду, нацеленную на северокорейские войска. Аналогичные звуковые установки существуют и у Северной Кореи, однако в 2004 году, в период существенного улучшения межкорейских отношений, Сеул и Пхеньян договорились выключить громкоговорители. Тем не менее в ответ на инцидент 4 августа южнокорейские военные решили такое вещание возобновить. Впрочем, судя по имеющимся сведениям, это решение было принято без особой подготовки и большую часть программ составляла южнокорейская поп-музыка.

Северокорейская сторона отреагировала на этот шаг южнокорейских военных весьма болезненно. Во многом это связано с политикой Ким Чен Ына, который существенно больше, чем его отец Ким Чен Ир, опасается проникновения в страну несанкционированной информации о внешнем мире и вообще чрезвычайно серьезно относится к любой враждебной пропаганде.

Поэтому северокорейская сторона заявила, что включение установок рассматривается как враждебный акт, равноценный объявлению войны, и пригрозила принять против громкоговорителей силовые меры.

Вторая фаза, часть 2: артиллерия

Третий шаг последовал днем 20 августа, когда северокорейская артиллерия обстреляла одну из южнокорейских звукопередающих установок. Точнее, так описала произошедшее мировая печать. Это описание вообще-то во многом искажает суть того, что произошло в тот день.

Обстрел состоял из четырех выстрелов, произведенных в направлении южнокорейских установок. При этом огонь велся из зенитной артиллерии малых калибров и 76-миллиметровой пушки. Вдобавок северокорейцы стреляли не по позициям громкоговорителей, а в их направлении, причем с более чем существенным отклонением от цели. Иначе говоря, речь шла не о реальном обстреле, целью которого является, как известно, «уничтожение живой силы и техники противника», а о своеобразном дипломатическом жесте, который был призван выразить крайнюю степень недовольства происходящим. Разумеется, северокорейские снаряды не нанесли никакого урона никому, приземлившись посреди горного леса, как, скорее всего, изначально и планировалось.

Если верить сообщениям мировой печати, то ответом на эту атаку стал обстрел северокорейской территории артиллерией Юга. На практике ситуация была опять-таки менее однозначна, чем можно было подумать исходя из сообщений СМИ. Южнокорейская сторона отреагировала на произошедшее с запозданием: между северокорейскими выстрелами и открытием огня с южнокорейской стороны прошло около часа. Скорее всего, на протяжении этого часа южнокорейское руководство обдумывало, как следует реагировать на происходящее. Цели, которые преследовали в Сеуле, совершенно очевидны и в общем не отличаются от целей, которые преследовал и Пхеньян: с одной стороны, следовало выглядеть суровым, жестким и непреклонным, а с другой – действовать таким образом, чтобы свести к минимуму возможности дальнейшей эскалации.

Южнокорейская сторона выпустила в сторону северокорейской артиллерии около 30 снарядов, используя при этом орудия вполне солидного калибра – 155-миллиметровые гаубицы. Однако, судя по всему, южнокорейский огонь тоже велся таким образом, чтобы не привести к сколь-либо серьезным разрушениям и тем более не задеть кого-нибудь из военнослужащих Севера. Учитывая закрытый характер северокорейского общества, пока невозможно узнать, удалось ли южнокорейским артиллеристам справиться с этой задачей и правильно промазать по цели, однако можно предположить, что успеха они добились.

Одновременно с этим северокорейская сторона выдвинула ультиматум, потребовав прекратить вещание в течение 48 часов и угрожая массированными силовыми мерами в том случае, если это условие не будет выполнено. Этот ультиматум, о котором вполне предсказуемо много писали мировые СМИ, постигла судьба большинства северокорейских ультиматумов: он был проигнорирован противоположной стороной без каких-либо последствий. Впрочем, к потере лица это не привело: к тому времени, когда истек срок ультиматума, уже шли интенсивные переговоры между представителями Севера и Юга. 

Третья фаза: переговоры

Следующим этапом, как и полагается, должны были стать переговоры. На этот раз, однако, они носили несколько странный характер. Во-первых, начались практически сразу после инцидента и шли с необычной интенсивностью. Во-вторых, с северокорейской стороны в переговорах участвовали весьма влиятельные фигуры: делегацию возглавлял начальник ГлавПУРа, член Постоянного комитета Политбюро, вице-маршал Хван Бён Со, который сейчас является вторым после Ким Чен Ына по влиянию человеком в КНДР, а его заместителем был секретарь ЦК ТПК Ким Ян Гон, который многие годы курирует северокорейскую политику в отношении Юга.

Поспешность, с которой были начаты разговоры, и необычайно высокий состав делегации позволяет предполагать, что на этот раз с точки зрения Пхеньяна ситуация чем-то отличалась от стандартной. В прошлом переговоры начинались через несколько недель и даже месяцев после «стартового инцидента» и носили не столько рабочий, сколько ритуально-протокольный характер. На этот раз, кажется, северокорейская сторона была всерьез обеспокоена происходящим. Многие из наблюдателей считают это обстоятельство косвенным свидетельством того, что инцидент 4 августа не был инициирован северокорейским правительством, а являлся то ли случайностью, то ли самодеятельностью каких-то командиров низшего звена. Другие считают, что Пхеньян не ожидал, что реакцией станет возобновление звукового вещания, и именно такой поворот событий вызвал там беспокойство.

В ходе переговоров обеим сторонам надо было решить непростую задачу: не проявить признаков слабости, но и не довести дело до конфронтации. Кроме того, у северокорейской стороны было желание использовать кризис для того, чтобы наконец склонить Южную Корею к уступкам по вопросам экономического сотрудничества.

Первоначальные позиции сторон казались непримиримыми. Юг требовал, чтобы северокорейская сторона признала свою ответственность за инцидент 4 августа и принесла извинения. Север требовал, чтобы южнокорейская сторона прекратила работу громкоговорителей на ДМЗ. При этом руководство КНДР, как все отлично понимали, не могло признать свою вину за взрыв 4 августа, так как за такими признаниями последовали бы требования компенсации за причиненный ущерб. Кроме того, сразу после инцидента северокорейская сторона заявила, что не имеет никакого отношения к произошедшему. Неожиданная смена официальной позиции нанесла бы немалый ущерб репутации Пхеньяна как внутри страны, так и на международной арене.

С другой стороны, Юг не мог просто прекратить работу громкоговорителей, ибо такой шаг выглядел бы капитуляцией перед давлением Пхеньяна. Учитывая, что общественное мнение в Южной Корее в последние годы стало относиться к Северу куда негативнее, чем ранее, и часто настроено в пользу жестких мер, подобный шаг, скорее всего, нанес бы дополнительный удар по и без того низкому рейтингу нынешнего правительства.

Поэтому неудивительно, что переговоры шли необычайно интенсивно и продолжались около двух суток, лишь с небольшими перерывами на отдых и еду. Соглашение было достигнуто рано утром 24 августа. Выработанное в результате решение можно считать если не шедевром дипломатической риторики, то по крайней мере неплохим образцом древнего искусства политической увертливости.

Северокорейская сторона выступила с заявлением о том, что «сожалеет» об инциденте 4 августа, который привел к гибели южнокорейских военнослужащих. При этом в официальном заявлении не содержится никаких намеков на то, что северокорейская сторона каким-либо образом связана с этим инцидентом. Иначе говоря, северокорейское заявление можно представить как обычное соболезнование, не слишком отличающееся от тех соболезнований, которые посылают правительству сопредельного государства после землетрясения или авиакатастрофы. С другой стороны, при небольшом желании внутри Южной Кореи это заявление легко представить как косвенное признание Севером вины за инцидент, и, соответственно, как принципиальную уступку Пхеньяна.

Это туманное (но гуманное) заявление Севера южнокорейская сторона сочла достаточным основанием для того, чтобы принять решение о прекращении работы громкоговорителей, так что северокорейские военнослужащие лишились возможности слушать последние мелодии из сеульского хит-парада. Впрочем, в наши дни они и так неплохо знают эти мелодии: хотя теоретически южнокорейские песни в Северной Корее запрещены, на практике они пользуются большой популярностью.

Эпилог: выгоды и уроки

После окончания переговоров северокорейская сторона, как и ожидалось, выступила с масштабной дипломатической инициативой. Север предложил провести межкорейские переговоры на высоком уровне – идея, которую до недавнего времени Пхеньян отвергал. Одновременно стороны договорились о проведении очередной встречи разделенных семей – вопрос, который Север и Юг тоже не могли решить уже несколько лет.

Очередной кризис на Корейском полуострове, скорее всего, за пределами региона будет забыт через несколько месяцев всеми, кроме немногочисленных специалистов. Ничего удивительного в этом нет: так же забыты оказались многие очень похожие кризисы, которые случались в Корее на протяжении тех 25 лет, что прошли с окончания холодной войны. Однако короткая память журналистов и «аналитиков широкого профиля» практически гарантирует: когда подобный кризис случится вновь (а в том, что он случится, особо сомневаться не приходится), не только широкая публика, но и, возможно, лица, принимающие решения, будут склонны верить очередным паническим сообщениям и относиться к стандартному для Кореи военно-политическому балету слишком серьезно.

Андрей Ланьков – историк, кореевед, преподаватель Университета Кукмин (Сеул)

следующего автора:
  • Андрей Ланьков