Как после парижских терактов изменится баланс сил на Ближнем Востоке, в Европе, в мире в целом?

Теперь трудно себе представить, что Олланд победит на следующих выборах. В России могут сплотиться вокруг лидера, во Франции — вряд ли в той же степени. Наверное, Марин Ле Пен получит какое-то количество лишних голосов, но большинство недовольных все равно перехватит Саркози. Французы — люди рациональные.

Александр Баунов
Александр Баунов — журналист, публицист, филолог, бывший дипломат. Он является главным редактором Carnegie.ru.

Что до Европы в целом — мы забываем, что и там есть инерция политических привычек. Что должно было произойти с Путиным после Беслана? Или после «Норд-Оста»? Он должен был потерять рейтинг. Но этого не произошло. То же самое и в Европе. Все равно там есть свой политический путь. И европейцы будут его проходить. Конечно, произошло ужасное событие — Париж, наверное, никогда не жил так, как он сейчас живет, но политическая инерция огромна. Европу невозможно быстро развернуть в другую сторону. Россия при Путине «отстраивала» себя от 90-х. И один теракт, другой теракт — пусть и с многочисленными жертвами — все равно этого движения не прервали. Все потому, что на него был большой запрос в обществе. То же самое и с Европой. Она не поменяет своей идеологии, и европеец не станет жить принципиально по-иному от одного-двух-трех терактов в больших городах с очень большими жертвами. Этого все равно мало. Европа останется такой, какая была.

По поводу вовлеченности Европы в ближневосточные дела — когда в 2004 году взорвали поезда в Мадриде, то испанцы сразу же вышли из войны в Ираке. Просто сразу же. Но, во-первых, это было в момент выборов, и новое правительство тут же вывело войска, а во-вторых, иракская война — это такая война, про которую все понимали, что, в общем, она несправедливая. То есть, она выдумана американскими неоконсерваторами. Она ведется не по тем основаниям, по которым начата. А здесь все-таки есть настоящий враг. Реальный враг. И, с одной стороны, можно ожидать какой-то «испанской реакции» — «давайте плюнем на все и уйдем оттуда» — наверное, какая-то часть французов, может быть, и будет так высказываться — но уж больно враг очевиден, уж больно он несомненен.

Кроме того, для французов Сирия — сродни бывшим советским республикам для России. С одной стороны, им нужно показать, что они наводят порядок внутри страны, потому что немного все было запущено именно по части контроля над местными арабскими и мусульманскими общинами. С другой — невозможно в этой ситуации ничего не предпринять на Ближнем Востоке. Учитывая, что враг как раз не выдуман, они оттуда не уйдут. Даже Иордания, когда боевики показали видео с казнью иорданского летчика, много бомбила потом ИГИЛ: гражданам нужно было показать, что возмездие придет, что мы этого так не оставим. Но как именно Франция станет действовать, пока не очень представляю. Французы уже воевали на земле против исламистов — в Африке, даже по куда меньшим поводам. Но многочисленных наземных войск, которые они могут послать в Сирию, у них нет, да и не очень понятно, куда именно их посылать. Россия может послать войска на территорию под контролем сирийского правительства, а Франция нет. А на территории сирийской оппозиции нет государства: как там развернуться?

И в этой связи я уверен: то самое отрицаемое всеми публично сотрудничество с Россией пусть тайком, но усилится. Потому что синхронные атаки одних и тех же врагов против России и против Европы все-таки показывают, что враг действительно общий. Противоречия из-за Украины — это важно, и они никуда не исчезнут. Но нельзя их распространять на все на свете. Их можно вынести за скобки, рассмотреть отдельно.

Насколько реалистичен сценарий подобных терактов в России? Есть ли у ИГИЛ для этого силы и средства?

Такие возможности есть. Но этот «халифат», по счастью, прежде всего арабская история. Конечно, там воюют все, но, в основном это все-таки арабы. Мусульманская община у нас есть, а вот арабской — нет. К тому же российская мусульманская община — это не гетто. Она более прозрачна, это люди, которых мы больше знаем. Последние 150 лет и больше они живут с нами в одной стране, это не те люди, которые к нам откуда-то переехали и развивались герметично, изолированно. Среднеазиатские мигранты в этом плане сложнее, но все равно и с ними еще пару десятилетий назад мы были гражданами одной страны.

И у наших спецслужб — они могут многое прозевать — но у них еще меньше, чем у европейцев, деликатности, миндальничанья. Во Франции из-за того что арабы — это большая электоральная группа, это миллионы реальных избирателей, от которых зависит, кто выиграет на выборах — власти боятся их раздражать чрезмерным надзором или какими-то превентивными арестами. Мусульманская община в России есть, и она сплочена, но это не те избиратели, от которых зависит, кто будет управлять страной. Поэтому такой идеи — «давайте не будем раздражать крупную электоральную группу, давайте с нее пыль сдувать» — у нас нет. Что, несомненно, упрощает задачу выявления радикальных элементов. Но это не значит, что задача предотвращения актов террора будет выполнена безупречно — в одном месте она упрощается, а в другом может возникнуть дыра. Но по сравнению с Францией я вижу именно такие отличия.

Оригинал интервью