Мы шли по бульвару де Перолль этого открыточного университетского швейцарского городка, и я рассказывал двум девушкам-студенткам – детям сильно разных народов, что когда-то, почти три десятка лет тому назад, сдавал экзамен по такой строгой дисциплине, как «научный коммунизм», scientific communism. Любую реакцию мог ожидать – квадратные глаза, уточняющие вопросы... Только не такую. Та, которая была российского происхождения, хохотала так, что потеряла способность передвигаться. Это была здоровая реакция здорового мозга. Ведь если задуматься: словосочетание scientific communism – это и в самом деле гомерически смешно. А то, что происходит сегодня на исторической родине студентов, становящихся гражданами мира, тоже или смешно, или страшно, или непонятно. Сколько ни грызи гранит каких-нибудь «сравнительных европейских исследований».

Андрей Колесников
Андрей Колесников — руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги.
More >

Эти дети свободно разговаривают на нескольких языках, пишут магистерские диссертации на немецком или французском. Только один язык им вообще непонятен. Проще выучить латынь или арамейский, чем найти смысл в мертвом языке, на котором вдруг заговорили на их исторической родине. С использованием двух диалектов мертвых – языка вражды, с лексическим запасом газеты «Правда» времен борьбы с космополитами, и подпорченного вокабуляра scientific communism.

Считается, что, получив образование на Западе, молодой человек должен вернуться на родину и влиться в ряды квалифицированных кадров. Радуя своим бодрым видом и дорогим костюмом тт. Володина, Титова и других ответственных товарищей, вливаясь в унылые ряды сотрудников институтов развития, аппаратов министерств и проч. Но проблема в том, что, перевезя через границу свои знания или, того хуже, принципы, он не может применить их на родине. Например, что делать юристу западной выучки в российском суде? Его же не учили там разговаривать со стервозной и довольно молодой пергидролевой теткой с жуткими представлениями о праве и справедливости, которая метафорически называется «судьей». Им что – называть ее «ваша честь»?

Они перестают понимать свою родину. Но и это еще не все: они уже ее не хотят понимать (если, конечно, попытки описания и понимания не являются частью будущей профессии или способом соискания степени PhD). В их представлении она безнадежна, а менять ее – бесполезно. Язык – формально тот же русский – совершенно незнакомый. Значит, и возвращаться, чтобы искать свое место в системе без правил, бессмысленно.

Да, таких выпускников статистически не слишком много, хотя, пока режим не закрыл границы, их будет становиться больше. Но для того чтобы улучшить качество человеческого капитала в стране, много и не нужно. Пока же происходит утечка (или невозвращение) качественного человеческого капитала, которая пострашнее утечки просто капитала. Он здесь или не нужен, или его качество стерилизуется и снижается самой средой. Которая, как и scientific communism, была бы смешна, если бы не казалась страшноватой.

Быть непонятным, страшным и смешным, причем одновременно, означает быть непривлекательным. И прежде всего для «своих».

Оригинал статьи