Моисей водил свой народ по пустыне сорок лет, российская нация пока блуждает по сильно пересеченной местности и по разным климатическим зонам уже тридцать лет — если отсчитывать этот процесс от «конца истории» по Фрэнсису Фукуяме. От революций разнообразной степени бархатности в Восточной Европе, от «транзисторной демократии» в СССР — первых выборов, первого Съезда народных депутатов, от разрушения Берлинской стены.

История действительно закончилась. Но началась новая, причем довольно быстро — сам Фукуяма в своей последней книге назвал главное слово, характеризующее это начало — «идентичность», ее новые поиски, напоминающие, впрочем, изобретение велосипеда и свидетельствующие о том, что никаких уроков истории не существует.

Андрей Колесников
Андрей Колесников — руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги.
More >

Некоторая, деликатно выражаясь, специфичность развития России, выделявшая ее из ряда других стран бывшего советского блока, уже не кажется столь размашисто впечатляющей на фоне орбановской Венгрии и Польши Качиньского. И это несмотря на наличие все еще мощных институциональных якорей для восточноевропейских стран в виде ЕС, НАТО, ОЭСР и проч.

Место жидо-масонского заговора прочно занял Джордж Сорос, массы интенсивно «трампизуются», но не нам, получившим по результатам голосования в парламент еще в 1993 году партию Жириновского на первом месте, удивляться этим процессам. У нас-то конец истории не успел даже толком начаться — оборвался на полуслове…

А вот что было в 1989-м, так это целеполагание. Причем не просто на негативной основе — выйти из коммунизма, хотя это был мощнейший стимул, позволивший происходившее везде, даже в Советском Союзе, назвать революцией.

Но и на позитивной: в целом же понимали, чего хотели — рынка и демократии, достижения с помощью этих инструментов не только личного благосостояния, но и личного достоинства. И то, и другое в теории должны были дать свобода и возможности выбора --сортов колбасы и сортов политиков.

Но в результате, спустя годы, сработала мышечная память — политиков стали выбирать таких, какими их запомнили в последние годы перед «концом истории» — пожестче, поконсервативнее. И колбасы бы такой, как была раньше, до, в терминах чеховского «Вишневого сада», «несчастья». Эти сугубо ретроспективные желания особенно пикантны, если учесть, что в «золотом веке» колбасы-то не было. Почти никакой. Не вся же нация имела доступ к распределителям, а теперь многим кажется, что вся.

Те революции были буржуазными, если даже и выдавались за социализм с человеческим лицом. В сущности, 1989-й был своего рода ремейком — более удачным — 1968 года. Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе, сказал один классик в переводе другого классика. И то, что в 1968-м было мятежом (а в иных странах просто подземными толчками недовольства), в 1989-м стало победой буржуазной революции, он же «конец истории», отложенный на два десятилетия.

У «конца истории» было еще одно свойство: народы на время, притом, что революции несли все черты национальных, отбросили любые мессианские идеи. Мессианство связано не только с национализмом, но и с имперской идеей. А тогда от империи бежали не только «окраинные» нации и страны, но и Россия с новой нарождавшейся исторической общностью — россиянами. То есть по сути — бежала от самой себя. Как хорошо быть такими, как все — то есть нормально жить, а не питаться собственным величием, которое оказалось лишь горой металлолома, из которого можно пулять, но пулять не в кого. В 1992 году, согласно данным тогдашнего ВЦИОМа, впоследствии Левада-центра, 80% респондентов говорили: русские — такие же, как другие, и лишь 13% толковали о величии и особости нации. Это и была найденная, обретенная, выстраданная идентичность.

Но очень быстро все поменялось, понадобилась компенсация за трудности транзита, выбора и свободы. Зимы ждала, ждала природа: народ стал, если угодно, «путинистом» за несколько месяцев до Путина — в марте 1999-го великой и особой нацией русских (точнее было бы сказать уже — россиян) считали 57% респондентов. Мы такие же, как все — с этой мыслью соглашались уже 36% опрошенных. К 2018 году этот показатель остался почти идентичным. Ощущение величия-2018 тоже недалеко ушло от величия-1999 — до 62%.

С ощущением великой державы анамнез несколько иной: оно росло, но зигзагообразно. Резкий рост за год, с 1999-го по 2000-й с 31% до 53%. Но потом начался восстановительный экономический рост, на нефти стал расти новый средний класс со среднеклассовыми же приоритетами, и величие на этом фоне стало как-то меркнуть и забываться.

Дно было достигнуто в 2005-м (30%), когда все было хорошо и стабильно, включая даже равноудаление олигархов и демократов. А зачем они, если и так все прет и колосится.

Стабильность, как фотоснимок, требовала «закрепителя» в виде вполне созревшей имперско-патриотической риторики. И гордость за державу пошла вверх, чтобы в период президентства Медведева, когда страна забыла о том, что она собирается стать great again, погрузившись в изучение гаджетов — не до имперских химер было. Ну, а потом всем напомнили, кто мы такие, откуда пришли, как были унижены и кем. Величие стало напоминать Эверест, а со снижением экономического роста, реальных доходов и ослаблением курса рубля компенсаторное ощущение великой державы побило рекорд в ноябре 2018-го – 75%. Мы унижены пенсионной реформой, мы готовы показывать кукиш властям на региональных выборах, но величие-то наше никто не отменял..

Жили лучше, величие отступало, стали жить хуже — величие распухало. В 2003-м, на волне экономического роста, 32% стали стыдиться отставания от Запада. В 2018-м, когда рост напоминает крокодила из анекдота, который летает «нызэнько-нызенько», этого отставания стыдятся всего 24%, тем более, что Запад нам не указ и вообще супостат.

И вот, как говорилось в одном советском фильме, стою я — простая русская баба — и думаю: а что дальше? Чему учит опыт тридцатилетних блужданий и раздумий, флирта одновременно с капиталистическим профитом и традиционалистскими скрепами? Стою, в отличие от 1989-го, без руля, ветрил, цели, ориентиров. Забыли, откуда шли, не поняли, к чему пришли. Хотя флаги и хоругви в руках держим крепко.

Можно только позавидовать себе самим — тем, тридцатилетней давности. С вдохновением и иллюзиями, которые больше не повторились и не повторятся. С пониманием, причем все углубляющимся, потому что тогда читали книги и журналы, как никогда потом, откуда пришли. Именно в 1989-м совершенно иначе трактовали историю — Съезд народных депутатов дал политическую оценку пакту Молотова-Риббентропа и вторжению в Афганистан. С видимой — казалось, только руку протяни — целью.

Нет исторических уроков 1989 года. Очевидно только то, что его наследие, в том числе интеллектуальное, эмоциональное, моральное, промотано. Приходится начинать все сначала.

Оригинал статьи был опубликован в Газете.ru