Явление Константина Богомолова – режиссера нонконформиста и новатора, разрушителя традиций – в качестве доверенного лица мэра и кандидата Сергея Собянина может вызвать одно серьезное возражение, достойное разбора. Остальные три – безосновательны и разбора не заслуживают.

Ни на чем не основана мысль, что общение с любым должностным лицом, тем более поддержка – предательство высоких идеалов, чуть ли не равное доносительству в органы Большого террора. Кооперация с властями в деле просвещения страны – такая же давняя интеллектуальная традиция, как и их обструкция. Если чиновник для интеллигента – заведомый враг общественных интересов, что должно удержать чиновника от схожей мысли, что интеллигент – вечный враг общественной пользы?

Еще менее обоснована мысль, что интеллигент всегда лучше и благороднее чиновника и потому, в силу возвышенного рода занятий, ему принадлежит право выносить вердикты. Если это так, что помешает чиновнику или же просто пролетарию произвести себя в дворяне, в благородное сословие и судить без оглядки того же интеллигента, как это у нас и происходило?

Безосновательнее всех прочих мысль, что сам факт осуждения кого-то за неправильный выбор автоматически делает тебя членом общества безупречных репутаций, раздающих соответствующие сертификаты. Жертвой этого интуитивного механизма: раз я осудил, значит, сам лучше, – то и дело становятся сами осуждающие: ведь завтра другие захотят почувствовать себя лучше за твой счет. Бросок камня в коллективе редко облагораживает бросающего, даже когда перед ним истинная, а не мнимая блудница.

Важно помнить и то, что в закреплении мысли о постыдности общения с властью активно поучаствовала сама российская (точнее, советская) власть, причем одного из худших своих периодов. В 1920-е и 1930-е годы была создана каноническая картина непрерывной вражды русских классиков и государства. Современные критически настроенные интеллектуалы являются прямыми наследниками не только критических реалистов XIX века, но и созданных в тоталитарный период понятий о поведении настоящего художника при царском режиме.

Единственное возражение, которое заслуживает подробного разбора, то, что Константин Богомолов не просто поддержал текущие реформы городской среды, но и принял звание доверенного лица на выборах, которые с точки зрения политической науки являются многопартийными, но неконкурентными. К тому же на них не допущены все желающие кандидаты, то есть не решается вопрос, кто здесь власть. 

В сословных зеркалах

Легко было предсказать, что неожиданное явление Константина Богомолова в роли доверенного лица Собянина возмутит многих. Возмущение это, однако, одномерно, почти по-ленински классово. Оно игнорирует возможность любого иного взгляда на этот альянс, кроме интеллигентского в узкокорпоративном смысле слова, и развивается так, будто социальных групп всего две – власть и полностью, как в хорошем сепараторе, отделенная от нее интеллигенция, и единственный возможный вопрос – можно ли протянуть руку представителю власти.

Между тем по соседству есть другие вопросы и другие, не менее важные и многочисленные корпорации. Если посмотреть на этот альянс изнутри корпорации чиновников, произошло следующее: мэр и кандидат Сергей Собянин пригласил стать его доверенным лицом одного из самых оспариваемых, нестандартных, взрывающих культурную инерцию режиссеров, не говоря о том, что одного из самых талантливых. Того, кому обиженные консерваторы срывали спектакли даже раньше, чем открыли для себя Гоголь-центр. Автора «Лира», «Годунова», «Карамазовых» и первой гей-трагедии на академической сцене. Явный жест навстречу самой нонконформистской части интеллектуальной корпорации.

В мире чиновников, в системе координат Собянина и его команды, Кремля и Думы, партии и правительства это свежее и отчасти рискованное решение – примерно как пригласить Цоя на современный ему кремлевский концерт. Так в перестроечные годы под видом обсуждения на разных «Рингах» и «Этажах» осторожно звали на центральное телевидение русские рок-группы, и те – «Кино», «Аквариум», «Звуки Му» и «Аукцыон» – не отказывались, хотя перед ними шла программа «Время». Маститые режиссеры, народные артисты опасаются пригласить Богомолова ставить спектакли или снимают их поскорее по просьбам высококультурных зрителей, которые не «любят смотреть, как умирают дети» (так был всего через год снят спектакль «Князь» в Ленкоме), а мэрия позвала.

В корпорациях управленцев, политиков, бизнесменов тоже есть свои понятия о своих и чужих и о допустимых рисках. Мало ли что сделает и скажет неконвенциональный художник во время или после кампании. Для многих представителей власти и лояльных ей групп населения Константин Богомолов находится в той же области реальности, где и Кирилл Серебренников, а того по причине судебного преследования выталкивают в общественном мнении из современного мейнстрима в сферу радикального политического действия, куда-то в сторону Pussy Riot. Для многих других —  оба они там, где за государственные деньги издеваются над классикой. И для корпорации управленцев «пригласить» тут примерно так же непросто, как «принять» для корпорации интеллектуалов.

Глеб Павловский писал, что политическая система России – это осадки, отложение проведенных здесь избирательных кампаний. Мысль верная и для нынешнего случая. Выборы пройдут очень скоро, но отложения в системе останутся. Для того чтобы выиграть их, команде Собянина не так уж жизненно необходим союз с современными художниками. Речь идет как минимум о приглашении к длительному разговору, как максимум – о диверсификации политических валентностей.

Да, Собянин мог бросить, что в Москве есть театры, которые заняты черт знает чем (что, кстати, верно, и как раз прежде всего не по отношению к именам известных модернизаторов – их залы, как правило, полны). Но он же писал твиты об отправке к Малобродского в гражданскую больницу и потом домой.

Что часть команды Собянина видит потребителей современной культуры в качестве целевой аудитории своих городских преобразований, можно понять не только по альянсу с Богомоловым, но и по недавно прошедшей на московские деньги в федеральном Манеже под кураторством Кати Бочавар выставке "Здесь и сейчас" самого радикального по форме перформативного и прочего неевклидова искусства, у которого не то что народ, а и большая часть критически настроенной интеллигенции застыла бы в возмущенном изумлении.

Москва как минимум пытается обозначить, что ее культурная политика несколько отличается от федеральной тем, что здесь понимают: метрополия размером и амбициями с Москву требует разнообразия. И, говоря о вкусе коллективного Собянина, непонятно, почему выставка в Манеже и выбор Богомолова, адресованный одним, характеризует его меньше цветочных ворот, адресованных другим. Он по меньшей мере, как видим, разный.

Смешение повесток

Вопрос о конкурентности выборов – единственный серьезный вопрос по поводу спорного альянса. И, как ни странно, на него есть серьезный ответ. Настоящих конкурентных выборов в Москве нет не только потому, что их формат зависит не от одной Москвы, но и – прежде всего – от администрации президента. И не только потому, что хозяйственник, но не оратор Собянин не любит публичной политики и не хочет рисковать — не проигрышем, разумеется, а своей программой —  получив слабый с точки зрения Кремля результат.

Выборы в Москве трудно провести еще и потому, что в столице невозможно отделить городскую повестку от федеральной. Затруднительно создать ситуацию, при которой это будут выборы по вопросам транспорта, тротуаров и парковок, а не пенсионной реформе, Донбассу и русской авторитарной традиции. 

На каждых выборах мы хотим голосовать за или против трона, но при этом выбор все равно ограничен: голос за в определенных корпорациях ведет к репутационным рискам, засчитывается только голос против. Кажется, что проблема решается просто: сначала добейся демократии, а потом поддерживай кого хочешь. Однако мы видим, что это не так. Публично поддержать Трампа так же трудно и рискованно для внутрикорпоративной репутации, несмотря на соблюдение при его избрании демократических процедур. Происходит эрозия института репутации по мере его превращения в форму коллективной идентичности. Писателю Прилепину досталось в своей среде за поддержку режиссера Серебренникова, среди своих он тоже рисковал. 

Эффектное объяснение: режиссер перенес собственный, нарушающий границы метод в жизнь – уже прозвучало. Нарушение инерции в процессе создания нового театрального языка имеет куда больше отношения к расширению пространства свободы, чем поддержание архаичной формы коллективного разбора порочащих связей товарища, вставшего на сомнительный путь: куда приведет его скользкая дорожка?

Современное искусство не подражает жизни, как писал Аристотель, а толкует и требует знания контекста (классическое, впрочем, тоже требовало, просто не признавалось). Контекст же довольно прост. Власть Москвы проводит широкую реформу городского пространства, используя наработки самых экономически и институционально развитых обществ. Граждане этих обществ признали эти преобразования своими в ходе стихийного внешнего аудита во время чемпионата мира – не только веселящиеся гости, но и пресса. Произошла адоптация не российской политики, но Москвы и других упешных городов развитым миром. Сертификат цивилизованности выдан теми самыми инстанциями, за которыми русские западники признают право его выдавать. Нужно жить так, чтобы о тебе хорошо писали в газете The New York Times. В кои-то веки так и вышло.

Эта реформа городской среды не обязательно приведет к свободной конкурентной политике, но точно от нее не уведет, если не принимать логику, в которой удобства мешают стремлению к свободе. Во всяком случае она будет возникать на другом, менее хаотичном, более упорядоченном и комфортном фундаменте.

Смешение повесток – риск любых выборов в любом месте. Но у нас есть две дополнительные трудности. Показатели институционального недоверия, при которых чуть ли не большинство людей, включая самых образованных, скажут, что тротуары расширяют исключительно чтобы пилить бюджет каждый год на тех же улицах — полный аналог разговора другой части аудитории, что Серебренников ставил спектакли, чтобы красть. И требование, чтобы любая часть не отлеплялась от воображаемого целого и отвечала за него целиком не здесь и сейчас, а всегда и везде: Собянин за Путина, Путин за Сталина, Сталин за Гитлера, дедка за бабку, бабка за Жучку – главное, чтобы репка всегда оставалась в черной непроглядной земле.

С точки зрения развития политических институтов жаль, что московские (и федеральные) власти не решились в Москве на тот же тип конкуренции, что на прошлых выборах. Но поддержка городских новшеств, которые даже после широкого международного одобрения пытаются затолкать в зону неприличного, куда-то ближе к ГУЛАГу и Беломорканалу, оказывается примером независимого политического действия в пусть неэлекторальной, но весьма конкурентной среде.

следующего автора:
  • Александр Баунов