Многие эксперты воспринимают итоги политического развития западной части постсоветского пространства за два прошедших десятилетия как появление «стратегически несостоятельной ничейной земли между объединившимся Западом и все более враждебной Россией». Данная точка зрения аргументируется следующим образом. С одной стороны, Украина, Белоруссия и Молдавия, несмотря на выраженное — в некоторых случаях однозначно и даже формально юридически — стремление добиться полной интеграции в евроатлантические структуры, не получили перспективы членства в Европейском союзе и НАТО. С другой стороны, Россия не обладает всей полнотой контроля над региональными процессами. Москва в состоянии заблокировать абсолютно неприемлемые, с ее точки зрения, варианты внешнеполитического поведения местных режимов, но не может добиться полного экономического и политического доминирования, запуска механизмов реинтеграции, а также международного признания региона в качестве своей исключительной сферы влияния.

Всё это так. Однако проблема в том, что такой подход во многом выстроен в традициях XIX—XX веков, когда судьба спорных территорий определялась соотношением сил крупных держав. В наши же дни даже небольшие страны обладают значительной международной субъектностью, правом и возможностью выбора. Эта возможность увеличивается, когда действия отдельных стран вписываются в региональный контекст. В 90-е годы прошлого столетия это было характерно для Центральной Европы и стран Балтии, а сегодня начинает ощущаться также и к западу от линии российско-украинской и российско-белорусской границы.

Разумеется, ничего подобного организационному формату «вышеградской четверки» в западной части СНГ не наблюдается. Скорее речь идет о неформальном объединении на основе европейского самоощущения, противопоставляемого российской самоидентификации как в ее «евразийском», так и «евро-тихоокеанском» вариантах, а также на основе восприятия России как вызова своему суверенитету. В последнее время к этому добавилось еще и осознание общности экономических интересов энергозависимых и энерготранзитных стран в противовес интересам России как энергопроизводителя и экспортера углеводородов.

Соответственно, не существует и общепринятого термина для обозначения новой (суб)региональной общности, о которой здесь идет речь. Ясно только, что эвфемизмы типа «западное СНГ» или «западные ННГ» («новые независимые государства») непродуктивны. Первый подразумевает работоспособность отдельно взятой части общего неэффективного механизма СНГ. Второй квалифицирует государства, независимые уже в течение 20 лет, как «новые». И то и другое неверно. Возможно, пора ввести в оборот термины «промежуточная Европа» или «новая восточная Европа». При всей их спорности они отражают главное: во-первых, возникновение общности, в которой «постсоветский» компонент идентичности постепенно замещается «европейским» или «квазиевропейским», а во-вторых, промежуточное, отдельное и от России, и от Запада, геополитическое положение региона. …