Москва — это Россия или не Россия, об этом много толковали по стране в истекшем 2012 году. Минувший год начался, считают очень многие в Москве и довольно многие в России, под знаком удивительных событий. По случаю возмущения фальсификациями на выборах десятки или сотни тысяч человек разом вышли на демонстрации в Москве. Событий такого масштаба и такого характера за все постсоветские годы наша социальная история не знала.

Общественность других городов России откликнулась похожими по настроению, но не похожими по масштабам митингами. Считать эти процессы общероссийскими или называть их узкомосковскими — это могло бы остаться академическим вопросом. Но в ответ на акции в Москве испуганная власть вначале сделала несколько жестов в направлении якобы демократическом. И эти жесты имели масштаб не столичный, а общероссийский. Выступления в Москве продолжались. В стране, судя по опросам, они встречали достаточно значительное одобрение. Испуг власти перед лицом москвичей был велик. На торжества инаугурации новоизбранный президент промчался по улицам столицы, очищенным от ее жителей кордонами полиции. Искать поддержки — силовой или символической — власть стала в провинции, стараясь сыграть именно на этой ноте: Москва не Россия, Россия не Москва. Из провинции везли в Москву иногородних голосовать не так, как голосовали бы москвичи, митинговать не так, как они митинговали (не против власти, а за). И силу против москвичей собирали иногороднюю: московский ОМОН укрепляли привозным и пригрозили привезти уральских пролетариев разобраться с московским средним классом по-рабочему.

Но к лету—осени 2012 года власть перешла к действиям другого рода. Начались репрессии против отдельных участников московских митингов. Репрессии касались относительно немногих лиц, известных и нет, но заводимые на них уголовные дела стали создавать фон, опору и оправдание для изменений законодательства и правоприменительной практики не на московском, а на федеральном уровне. Заодно с переменами в законе были даны предметные уроки того, что и нарушать законы власть будет без стеснения, когда ей потребуется применить к кому-либо насилие. Власть, напуганная москвичами, стала замораживать всю страну и узконаправленными репрессиями, и широко транслируемой на всю Россию телеклеветой на оппозицию, и массированными попытками заменить формирующуюся идеологию демократической модернизации идеологией ретроориентированного фундаментализма.

Вопрос: Москва — это Россия или не Россия — приобрел, таким образом, острополитический и идеологический характер. У него ясно обозначилось и геополитическое измерение. Для наблюдающих извне за происходящим на одной седьмой части суши естественно отождествлять страну и ее столицу, а теперь, увы, естественно и говорить, что Москва прекратила свои попытки сближаться с демократической Европой, с Западом, и движется в сторону азиатских авторитарных режимов. А для наблюдателей изнутри страны (не изнутри столицы) все выглядит вовсе не так. Для них Москва — это авангард движения в Европу, на Запад, это сама Европа, это сам Запад с его/их извечным соблазном и извечной чужестью России. …