Reporter: Mr Ghandi, what do you think about Western civilization?
Ghandi: Western civilization? It would be a good idea…

Перемен, мы ждем перемен! (Виктор Цой)


Трудно избавиться от ощущения, что нынешний кризис — это не просто циклическая корректировка структурных диспропорций мировой экономики, а что-то гораздо более интригующее и фундаментальное. Можно, например, увидеть в нем спазматический эпизод «общего кризиса цивилизации», зародившейся в Европе на исходе Средневековья и принявшей свой нынешний вид в ходе эволюционного процесса, который привычно называют «модернизацией», «прогрессом», реже «рационализацией», а также «индустриализацией» («урбанизацией»), «экономическим развитием» и т. п. Эту цивилизацию обычно именуют «западной». В ней усматривают два модуса — «капитализм» и «социализм», но нередко различие между ними находят не столь уж существенным.

О неизбежности кризиса западной цивилизации говорят давно — еще с тех времен, когда она явно находилась на подъеме. Сначала эти пророчества были сугубо иррациональными, долго сохраняя рудименты средневековой эсхатологической образности и риторики.

Потом появились разные варианты рационализации всё тех же настроений. Мальтус заговорил об угрозе перенаселенности. Затем появился Маркс с указаниями на неразрешимые противоречия капитализма. Циклические кризисы, кстати, толковались именно как симптом этих противоречий. Марксисты московской школы усиленно разрабатывали понятие «общего кризиса капитализма» и ожидали его, как средневековые милленаристы ждали «конца света». В начале ХХ века пессимистический взгляд на западную цивилизацию приобрел еще один оттенок у Макса Вебера, заметившего парадоксальное самовырождение духа капиталистического предпринимательства (этого мотора цивилизации) сразу в двух направлениях — бюрократизации и потребительского гедонизма. Освальд Шпенглер добавил к этому биоэволюционистскую метафорику и предсказывал «старческий склероз» западной цивилизации, которую он в ее поздней фазе предпочитал называть уже не «капиталистической», а «социалистической». Неолибералы в духе Мизеса — Хайека окончательно пришли к апокалиптическому толкованию «социализма», хотя в отличие от Шпенглера видели в нем не завершающую фазу капитализма, а его тупиковую альтернативу. Неизбежность конца как будто бы предвещал и закон убывающей отдачи (diminishing return). То же самое можно сказать и о втором законе термодинамики с его фаталистической идеей возрастания энтропии. К «термодинамической» аргументации в наши дни охотно прибегают экологи-алармисты.

Все эти представления о неизбежном крахе западной цивилизации вроде бы начали подтверждаться в начале ХХ столетия: не случайно был так силен милленаристский элемент в Русской революции при всей ее рационалистической оркестровке. Но после «смутного времени» — периода между Великой депрессией (1929—1932) и концом Второй мировой войны — западная цивилизация словно бы обрела второе дыхание и даже достигла небывалых успехов. Однако ныне стало ясно: эти достижения были оплачены средствами, взятыми в долг. Уже почти 80 лет, хотя и с перерывами, долг нарастает, и, например, бюджетный дефицит США в 2009 году превысил 11 проц. — это больше, чем сразу после Второй мировой войны (то есть в совершенно чрезвычайной ситуации). Почти во всех ключевых странах Севера сумма долга соразмерна с годовым ВВП. Чем же все это может закончиться? ...