В последние годы всякий раз, когда то в Северной Африке, то в Восточной Европе, то еще где происходили очередные выступления против надоевших режимов, западные журналисты спешат окрестить такой протест фейсбук- или твиттер-революцией.

Однако, Юм свидетель, то, что Б происходит после А или даже одновременно с ним, совсем не значит, что оно происходит вследствие и не из-за чего более. Наивно думать, что, если у демонстрантов были телефоны с установленным приложением такой-то социальной сети, значит, именно она и организовала восстание. А если бы они стали расклеивать листовки по ночам, это была бы уже листовочная революция, так, что ли? 

Американские кабельные каналы, конечно, дают такие определения без задней мысли, в погоне за рейтингами. Но авторитарным режимам не до шуток. У них свои, так сказать, рейтинги. Вот, скажем, принесли диктатору подготовленный отчет, где сами американцы говорят, что через фейсбук у соседей разжигали протест. И что ему думать? Как удержаться от соблазна взять и этот фейсбук запретить?

Но то в головах тиранов. Реальная же причинно-следственная связь между развитием интернета и революциями не так уж и очевидна. 

Слаборасходящиеся кривые

Возьмем для примера Россию. В 1999 году, когда Владимир Путин стал «преемником» Бориса Ельцина, в русскоязычном сегменте интернета было 5 млн человек. К следующим президентским выборам в 2004 году их было в три с лишним раза больше – 17,3 млн пользователей. К следующей кампании, в 2008 году, когда Кремль занял Дмитрий Медведев, их число еще удвоилось – до 33,7 млн человек.

При этом если посмотреть на долгосрочный график рейтинга Путина, невозможно обнаружить сколько-нибудь существенный эффект от того, что все большая часть общества получала неограниченный доступ к информации (в то время никаких цензурирующих органов вроде Роскомнадзора еще не было, он был учрежден как раз в 2008 году). 

То есть либо даже эта активная часть общества не искала альтернативных источников информации, либо не делала из них политических выводов. Заметные спады в кривой популярности Путина, вроде провала рейтинга в 2004–2005 годах, можно объяснить скорее офлайновыми, экономическими причинами: в то время в регионах развернулось мощное движение против монетизации льгот, к интернету и соцсетям оно не имело никакого отношения.

Отдельно стоит остановиться на протестах «за честные выборы» зимы 2011/12 года. Людям, жившим в сети, тогда показалось, что и протест организовывался и разрастался там же. Именно показалось. Исследование «Левады» на митинге на проспекте Сахарова 24 декабря 2011 года показало, что социологически пришедшие разбивались на множество группок: сотрудники одного офиса, группа студентов, компания друзей и так далее. В каждом из этих «кружков» могли быть один-два политических катализатора, которые общались с другими такими же активистами в сети, но не более. В допротестный период они выглядели скорее чудаками, а в тот момент стали проводниками для неангажированных коллег и знакомых.

При этом схема социологов больше напоминала то, как в учебниках физики изображают газ: разреженные молекулы без прочных связей между группками. Наладить эти горизонтальные каналы общения, казалось бы, и должны были социальные сети, но этого не произошло. Демонстранты выходили со своими знакомыми, стояли со своими знакомыми, уходили со своими знакомыми, а затем продолжали со своими знакомыми в социальных сетях обсуждать итоги митинга, а чуть позже и то, почему «слили» протест.

Возможно, как раз эта неспособность наладить прочную сеть не между активистами, а между группами обеспокоенных обывателей и стала главной причиной спада той протестной волны.

Но вернемся к цифрам. Накануне Болотной и Сахарова в декабре 2011 года в Рунете было приблизительно 45 млн человек. Сейчас их, по разным оценкам, от 70 млн до 75 млн. То есть меньше чем за четыре года еще 25–30 млн россиян выработали привычку каждый день заходить в интернет. И что же? Информация, которую они там получили, никак не побудила их к протестам. Сейчас акции оппозиции собирают в разы меньше людей, чем в 2011 году.

Протестные сообщества, рудименты волны митингов, сохранившиеся в фейсбуке, твиттере и «Вконтакте», по сути, превратились в сетевые гетто. Дело не в том, что им затыкают рот – да, медийная картина сильно перепахана, и даже многие интернет-СМИ были отцензурированы за последние годы, – но никто не мешает вести в соцсетях страницу с условным названием «долой Путина». Проблема в том, что качественно такая страница ничего не может предложить. Даже расследования о вопиющих случаях коррупции и о тайных военных операциях общество предпочитает игнорировать: такое коллективное психологическое замещение.

Свежесть политических ощущений

Интернет, конечно, меняет общество в любом случае. Теперь школьник может не ходить в библиотеку для того, чтобы написать доклад, а его мама может позвонить в другую страну без всякой телефонной станции. Но влияние интернета и социальных сетей на политику куда менее радикально и революционно-разрушительно, чем многие склонны думать.

Несколько лет назад, на пике медведевского мимолетья, когда государство поощряло все сетевое и высокотехнологичное, официальные СМИ с радостью рапортовали: россияне больше всех в мире сидят в социальных сетях, смотрите, мол, какие мы прогрессивные. Действительно, в 2009 году Россия обогнала весь мир по среднему числу страниц в соцсетях на пользователя. Тогда этот показатель составил 1300 страниц на юзера, вчетверо больше, чем в США. Впрочем, эти данные говорили о живой традиции самиздата, которая воспроизвелась в нулевые годы в «Живом журнале». Именно там в первую очередь создавались эти сотни и тысячи страниц на пользователя.

Согласно глобальному исследованию We Are Social за 2014 год, россияне уже не на первом месте (2,2 часа в день в соцсетях), но все равно выше среднего по миру показателя (2 часа). 

Примечательно тут еще вот что: выше медианного показателя, причем совсем немного выше, оказываются всего четыре развитых страны – это Австралия, Италия, США и Канада. 

В лидерах, напротив, не самые богатые державы: Аргентина, Мексика, Таиланд, ОАЭ, Бразилия, ЮАР, Индонезия, Саудовская Аравия, Турция. Там в соцсетях сидят от 2,5 часа до 4,3 часа в день. А ниже среднего по миру показателя – в Британии, Польше, Китае, Франции, Германии, Южной Корее, Японии. Из списка выбивается тут только Китай, но это можно объяснить скорее особенностями цензуры. 

Похожие цифры видим и по времени, проведенному в интернете вообще. Ниже среднестатистического по миру (4,8 часа перед компьютером ежедневно и 2,1 часа перед экраном телефона) в Италии, Китае, Британии, Франции, Германии, Японии и Австралии. В России немного выше, а существенно выше – в Бразилии, ЮАР, Индонезии, Мексике и Сингапуре (там суммарно через все средства связи – по 7–9 часов ежедневно в интернете).

Получается, что больше всего в интернете и в соцсетях сидят в быстро развивающихся странах, тех, что принято называть emerging markets. Где демократия с полноценной сменяемостью власти через выборы установилась только в последние десятилетия или пока еще не установилась. 

В отличие от развитых стран там нет укрепившейся традиции офлайновых социальных структур – манифестаций, профсоюзов, праймериз, петиций, клубов и прочих начинаний снизу (grassroots initiatives). Поэтому уход в интернет, по сути, подменяет реальные общественные практики. Помогает форсированно, при помощи виртуальных костылей достраивать гражданское общество, которое на Западе создавалось столетиями. 

И Госдеп тут ни при чем, и цензура тут не поможет. Законы социологии работают, как законы физики. Как масло распределяется по воде определенным образом, так и средний класс в странах, приближающихся к процветанию, неизбежно стремится к созданию горизонтальных структур. И не вина фейсбука, что он позволяет это сделать чуть быстрее. Не так, так эдак, с сетью или без они все равно возникли бы.

Илья Клишин – шеф-редактор сайта телеканала «Дождь»