Евгений Примаков, возникший вчера в бронзе на Смоленской площади, – кажется, первый памятник, с которым я общался лично, разговаривал в непринужденной обстановке и даже выпивал. Несмотря на критику, памятник Примакову среди новых – один из самых удачных. Сравните с Калашниковым. 

Критики указывают на скривившуюся фигуру, двойной подбородок, немонументальные черты и несколько удивленное выражение лица. Но в этом и успех. Памятник, как и портрет, не должен передавать лицо во всех деталях. Иначе это богатое надгробие на кладбище (Калашников именно такой) и наивный реализм Шилова.

От ушедшего должно сохраниться главное. Как здесь – слегка намеченные, как бы набросанные рисунком на бронзу черты, живое, а не гробовое выражение лица. Франгулян, в конце концов, автор памятника Бродскому на Садовой-Кудринской – одному из лучших в Москве. И там тоже есть эта живая сутулость и скособоченность фигуры, а не римская прямота спины и ширина плеч.

Если это выбор семьи, то они удивительные для семьи функционера молодцы: достаточно сравнить с художественной семьей Михалковых, которые выбрали именно что наивно-реалистического дедушку и пионерку, которая бежит к нему с букетом в рамках вечного возложения цветов. 

К тому же и сам Примаков при жизни запомнился как человек, не склонный выступать монументом самому себе. Он общался неформально, с живыми реакциями, эмоциями и не стремился поддерживать служебные иерархии в неслужебной обстановке. Это ироничное отношение к себе перешло и в памятник. Идея выпивать вместе с послом и третьим секретарем посольства и при этом одинаково разговаривать с обоими, не изображая, что посол еще туда-сюда ровня, а остальных с краешку стола пустили посидеть, тоже не для всякого вчерашнего министра и премьера типичный образ действий.

В МИДе надолго запомнили, как, зайдя после СВР в тамошнюю главную столовую на первом этаже (у министра и замов своя, выше), он удивился, в какой убогой обстановке и как плохо едят дипломаты великой державы, выгнал воров, сделал хороший и при этом исторически аккуратный ремонт, сменил персонал, и еще несколько лет там ели как в приличном ресторане. Если это проявление великодержавных идей, то точно в самой полезной для организма форме.

Другой апокриф о Примакове связан с разрушением традиции российских дипломатов свысока отзываться о местных – будь то индонезийцы или итальянцы. Сотрудник посольства сопровождал его где-то в Индии и по мидовской привычке через губу обсуждал местных: эти индийцы то, индийцы се. «Вам здесь плохо, судя по всему», – ответил Примаков и отправил дипломата в Москву. Партнера надо уважать. 

Мне довелось общаться с недавно отставленным Примаковым. Я помог найти греческого издателя его книги. Тогда сплотившаяся перед двухтысячным годом ради очередной победы Ельцина (в тот момент в лице Путина) российская демократическая пресса, заинтересованные капиталисты и почему-то массово вставшая на их сторону столичная интеллигенция сделали из Примакова развалину-генсека, губителя юного частного капитализма (где он сейчас?) и носителя идей коммунистического реванша. А из-за того, что он арабист, страшно боялись за недавно наладившиеся отношения с Израилем.

Ничем из этого он не был. Он был прагматиком и практиком, а на фоне нынешней Думы и общего внешнеполитического вектора мог смотреться даже западником и точно, как всякий человек, знающий мир, не был сторонником возврата к плановой государственной экономике.

Его союзник Лужков тогда представлял не столько партию антирыночников, сколько партию передела – тех функционеров и союзников, которые в 90-е получили власть, но, как им казалось, недополучили собственность, и теперь ее надо правильно переделить. Потому что власть у одних людей, а собственность у других. Итог 90-х неправильный, говорила в 1999 году партия Лужкова (политическим, но не хозяйственным фронтменом которой был Примаков): там, где власть, там, где государство – должно быть больше собственности. Именно это в итоге и произошло, только без всякой победы партии Лужкова – Примакова.

Что касается «разворота над Атлантикой» («поворот российского руководства от попыток построить современное общество к демагогии коммунистического толка», как писали тогда обеспокоенные русским будущим газеты) – он был, кроме попытки понравиться будущим потенциальным избирателям (гораздо более невинной, чем, например, война), вполне уместным дипломатическим жестом. Заявлением о том, что нельзя менять условия задачи во время ее решения.

Если ты позвал чужого премьера разговаривать о мире на Балканах, нельзя, пока он в пути, начинать там войну. Любой, кто согласился бы на такую перемену по ходу, был бы разрушителем основ дипломатии. Панические разговоры, что через этот разворот Россия лишилась очередных нескольких миллионов транша помощи от МВФ, в свете последующих экономических событий кажутся битьем в пожарный царь-колокол по поводу загоревшейся урны.

Вообще, когда случайно натыкаюсь на политические статьи того времени, мне все это кажется как-то поразительно не соответствующим воспоминанию о золотой эпохе российских СМИ (которая все-таки была). Но вот все эти статьи о страшном Примакове, подлинных интересах России, МВФ и прочем кажутся удивительно слабыми, не основанными на знаниях, нестерпимо дидактическими – какая-то провинциальная версия худших страниц Washington Post эпохи борьбы с Трампом.

«Для Запада было бы логично теперь из-за занятой нами недружественной позиции применить к России экономические санкции – единственно возможные по отношению к стране, обладающей ядерным оружием. Например, отказаться реструктурировать наши долги и прекратить сотрудничество в рамках Международного валютного фонда», – средь ясного дня в твердой памяти пишет русский журналист и редактор и, судя по всему, считает это хорошим текстом.

Если и была какая-то развилка на пути русской демократии, о которой с горечью вспоминают как об упущенной возможности превратить сменяемость власти в норму, то это не 1996 год, когда гражданское напряжение было действительно велико и мстительный коммунистический реванш возможен, а 1999 год с его искусственно созданным напряжением, политической паникой и выдуманной безальтернативностью выбора.

Не имея никаких комплиментарных мыслей по поводу команды Лужкова, вижу в ней сторонников передела (который все равно произошел), но никак не коммунистического реванша. Что же касается Примакова, то даже если бы он нарушил все нормы переизбраний (хотя с чего бы), уже четыре года у нас был бы другой президент. Хотя, скорее всего, по возрасту и здоровью он ограничился бы двумя, и безвозвратная смена первого лица наступила бы в положенном 2008 году.

Бронзовый наивный Калашников в полвысоты соседних домов давит окружающую застройку. Бронзовый колдун Владимир из голливудского фэнтези полностью уничтожил Боровицкую башню Кремля в ее самом выигрышном ракурсе – от Дома Пашкова. Владимир символически теперь выше Кремля. Примаков стоит в центре обширной Смоленской площади в окружении трех небоскребов, МИДа и двух гостиниц югославской постройки, одна из них «Белград», против бомбардировки которого он выступил столь запомнившимся образом. Из-за несопоставимости размеров он не может нанести ансамблю из трех башен никакого вреда.

Смоленской площади, одной из самых известных московских площадей после Красной (Смоленская – синоним российской дипломатии), давно пора было перестать быть вытоптанным пустырем посреди трех автомобильных потоков, особенно после пешеходной реконструкции Садового, к которому она примыкает. Она перестала, и это не худший вариант. 

следующего автора:
  • Александр Баунов