«Мятеж не может кончиться удачей – в противном случае его зовут иначе». Это Самуил Маршак, вольный перевод поэта Джона Харингтона, придворного при Елизавете I. С протестами в местах лишения свободы та же история.

Возьмем одну из самых известных таких историй – события в колонии в Копейске в 2012 году. Заключенные объявили голодовку и вывесили плакаты с просьбами о помощи. Пытки, издевательства, вымогательство и поборы в колонии подтвердились. Пока шло расследование, события назывались словами «волнения», «конфликт», «протест». Завели дело на начальника ИК. А потом и на семнадцать заключенных, их судили за участие в массовых беспорядках и применение насилия к представителям власти. И вот тогда «конфликт» превратился в «бунт». 

Заключенные, пытавшиеся привлечь внимание к ситуации в колонии, были осуждены. Начальник колонии получил три года условно и тут же был амнистирован.

Для анализа протестных настроений в местах лишения свободы интересны причины «конфликта», которые перечисляют участники событий. По версии ФСИН, СК и прокуратуры, виноваты заключенные, которые требовали: мобильную связь и интернет, наркотики, алкоголь, свободный доступ в колонию… э-э-э… гражданок с низкой социальной ответственностью.

По версии заключенных и их родственников, виноваты сотрудники колонии и крышующая их прокуратура по надзору за соблюдением законности в местах лишения свободы. В колонии практиковали избиения, пытки, незаконное водворение в ШИЗО, вымогали деньги за все, «чтобы не трогали», заставляли родственников продавать квартиры и машины. Жалобы не помогали.

И кому верить? Или истина лежит где-то посередине?

Бунт и политика

Нет, истина вообще не любит жить посередине. Давайте разберемся сначала, насколько часто в российских местах лишения свободы происходят протесты. ФСИН ежегодно докладывает примерно о полутора десятках случаев. Но на отчетность ФСИН в принципе не стоит ориентироваться, поскольку проверить ее невозможно ни внешним аудиторам, ни самому высокому тюремному начальству: в ведомстве, где всё скрывают ото всех, реальной картины не знает никто.

Если руководство исправительного учреждения решило не сообщать о бунте (например, потому, что сторговалось о взаимовыгодных уступках с криминальными авторитетами), то оно и не сообщит. Оно ему лишний раз и не надо – это ж комиссии, проверки, публикации. Если есть возможность скрыть – происшествие будет скрыто.

Теперь о том, какие бывают протесты, почему их можно скрыть и какие протесты скрыть нельзя. И приводят ли протесты к реальным изменениям.

Да, приводят. Но изменения бывают разными. Бывают к лучшему, бывают к худшему. Все зависит от целей протеста и способов достижения этих целей. 

Политические протесты. Сразу оговорюсь, что политические протесты в современных российских условиях большая редкость. Их нет. Случай с Олегом Сенцовым уникальный. Его протест часто сравнивают с голодовкой диссидента Анатолия Марченко в Чистопольской тюрьме в 1986 году с требованием освободить всех политических заключенных СССР, и эта голодовка в итоге стоила ему жизни.

Политические осужденные принимают участие в протестных акциях в местах лишения свободы, достаточно вспомнить Ивана Непомнящих, осужденного по делу 6 мая – именно с него началась история, ныне всем хорошо известная. Он отбывал наказание в ярославской ИК-1, где вместе с другими осужденными – Русланом Вахаповым и Евгением Макаровым – пытался добиться прекращения пыток, избиения и издевательств в колонии.

Но политика не стала и не могла стать драйвером тюремного протеста. Речь шла о выживании и сохранении человеческого достоинства. Если считать это политикой, то да, хотя политические взгляды осужденного Евгения Макарова никому не известны, а я бы рискнула предположить, что их нет. Политические взгляды Руслана Вахапова, который ныне возглавляет ярославское отделение «Руси сидящей», мне хорошо известны, но они, скорее всего, сформировались именно в результате тюремной борьбы, а не наоборот: политические взгляды привели к борьбе, нет.

Политический протест в тюрьме может быть и стихийным, скорее всего одиночным, и вряд ли он войдет в отчетность. Так, осужденный по делу ЮКОСа Владимир Переверзин описывает свой протест в колонии Владимирской области: доведенный до отчаяния, он решает «вскрыться» на утренней поверке – то есть публично нанести себе увечье, распоров лезвием брюшную полость.

Вот как он это описывает в своей книге «Заложник»: «…Лезвие входит в живот, словно в масло. Первый удар был самым трудным – недостаточно глубоким, но самым важным. После него тебя накрывает волна адреналина, и ты, не чувствуя боли, входишь в раж. Я планировал вскрыть брюшную полость и вывалить свои кишки со словами: "Что, крови моей хотели? Нате, жрите, сволочи!" Далее я вижу все будто со стороны – откуда-то сбоку и сверху. Изумленные лица дневальных, с застывшими в криках ртами. Дневальные со всех ног несутся ко мне, окружают, набрасываются на меня. Силы явно неравны. Да и нет у меня сил и, наверное, желания сопротивляться, и я лишь слабым голосом хриплю: "Свободу политзаключенным!"»

В принципе Переверзину его протест помог: его перевели в другую зону (чего он и добивался), где к нему относились иначе. Однако ни он сам, ни сотрудники зоны не восприняли его действия как политические – они таковыми и не были. И конечно, этот случай не попал в сводку «протестных действий» в местах лишения свободы. Рядовой случай, рядовой протест. А лозунг «Свободу политзаключенным» – так, случайно вырвалось.

Сначала размежеваться

Обычные протесты среди осужденных бывают двух видов. Это именно то, о чем говорили и сотрудники, и заключенные копейской колонии.

Наиболее массовый и часто встречающийся протест – это действия, которые организованы и поддержаны криминальной верхушкой. Причем криминальные авторитеты могут руководить таким протестом как непосредственно из колонии, так и уровнем выше – вор в законе может прислать в колонию прогон «Вскрывайте вены». И не сомневайтесь – заключенные их вскроют. Это примерно то, на что кивали сотрудники копейской колонии.

Но нередки и протесты общебытового плана. Когда восстают обычные осужденные, не склонные поддерживать «воровской ход». Потому что невозможно терпеть: отсутствие медицинской помощи, поборы, избиения в ШИЗО и так далее. Это как раз то, о чем говорили заключенные копейской колонии.

У этих протестов абсолютно разные задачи. Хотя по сути глобальная цель одна: облегчение положения осужденных. Однако разница существенная.

«Блатные», «блаткомитет» (осужденные, придерживающиеся криминального образа жизни, мыслей и понятий) стремятся не только и не столько к облегчению общего положения осужденных в зоне, сколько к получению каких-то выгод для себя лично, как то: свободное пользование мобильной связью, возможность потребления алкоголя и наркотиков и прочее.

Во втором случае заключенные граждане выступают исключительно за свои собственные права: чтобы их не избивали, чтобы им платили зарплату за работу, чтобы они работали в допустимых законодательством условиях, за восьмичасовой рабочий день, а не по двенадцать часов и без выходных, как это часто принято. Чтобы не вымогали деньги за свидания. Чтобы переданные в передачах и посылках консервы не вскрывались. Чтобы не ломали переданные сигареты. Чтобы к умирающему заключенному пришел доктор.

Согласно Уголовно-исполнительному кодексу, у осужденных нет права на забастовку. Поэтому у них нет другого способа, кроме протеста – или бунта, если хотите.

Критик такого подхода скажет, что у заключенных есть опция – например, написать жалобы надзирающему прокурору. Но так может сказать только критик, проживающий на Луне или в Люксембурге, что с точки зрения российских мест не столь отдаленных одно и то же. Надзирающий прокурор обычно близкий товарищ начальника колонии, еще чаще – партнер по теневому бизнесу, получающий свою долю и от торговли УДО, и (что чаще и безопаснее) от двойных-тройных бюджетных закупок колониального начальства, и от нелегально трудоустроенных заключенных, от теневых производств на зоне. Он не увидит никаких нарушений. Ему фактически за это платят. Но надзирающий прокурор обязан приехать в случае ЧП – например, когда официально объявляется голодовка. Он обязан ее зафиксировать и разобраться в причинах.

С этого момента начинается торговля. Или, если хотите, переговоры. И дальше все зависит от умения, выдержки и склонности переговорщиков к компромиссам. 

Эти два протеста – «блатной» и «протест мужиков» – часто смыкаются. Но заключенные из первой и второй категории союзники только до определенной точки кипения. Первая категория чаще всего может протест слить, как только договорится об условиях для себя с руководством колонии.

Например, возьмем колонию в Талицах, Ивановская область, где чудовищные условия содержания. В ходе протестов (невыход на работу, вскрытие вен, голодовка) криминальным авторитетам удается договориться с начальниками зоны о приемлемых для себя условиях. Протест – это аргумент в этих переговорах. Но это не повод для заключения сделки. Чтобы заключить сделку, надо что-то дать взамен более существенное. И администрация в обмен на то, что будет закрывать глаза на алкоголь, наркотики, мобильные телефоны требует что-то еще.

И тут криминальные авторитеты предлагают свою цену на важные услуги. Обычно ассортимент такой: простые осужденные не будут писать жалобы на условия содержания в ИК, даже если у них есть серьезные претензии. Понятно, что выполнение этого обещания достигается физическим насилием и угрозами по отношению к осужденным, которые ослушаются и будут все-таки писать жалобы. И тут интересы первой и второй группы кардинально расходятся.

Блатные, как правило, гарантируют администрации, что они – блаткомитет, «черный ход» – будут контролировать каналы доступа в колонию наркотиков. Администрация ведь что говорит? «Мы вскрываем все консервы, потому что вы в консервных банках посылаете наркотики. Не посылайте наркотики – не будем вскрывать. Дайте гарантии». Блатные отвечают: мы не будем использовать консервы, а будем заносить наркотики через опера Васю Батарейкина и будем ему платить, вы его не трогайте. А через консервы заносить не будем, вы их больше не вскрывайте. А кто из наших будет заносить через консервы, того мы будем убивать.

Как и тех, кто больно умный, очки надел и жалобу пишет.

Это наиболее часто встречающийся случай. Руководство колонии все быстро понимает и договаривается с криминалитетом. Понятно, что такой бунт (включающий массовое вскрытие вен несколькими десятками заключенных) не попадает ни в какую статистику и бунтом не именуется. Высокие договаривающиеся стороны пришли к соглашению.

Если соглашение не достигнуто и все стороны идут до конца, то приезжает прокуратура по надзору (свои люди, как мы помним) либо комиссия из центра (что хуже, потому что у нее свои отчеты и свои интересы, которые могут совпадать, а могут и не совпадать с текущим моментом и интересами разных групп элит – региональной и центральной, например).

Если интересы совпадают, то происходит вот что. 

Формально задача проверяющих – разобраться; фактически – скрыть нарушения. Очень часто прокуратура по надзору подсказывает, какие приказы надо изменить, что надо переделать, какие видеозаписи потерять, чтобы все скрыть. В таких случаях единственное, что может помочь, – это огласка и максимальная публичность. Хотя когда интерес публики пропадает, силовики свое возвращают. Яркий пример – ситуация в Копейске, когда начальника сначала уволили, требования восставших посчитали правомерными, даже уголовное дело в отношении начальника возбудили, а потом восставших же и осудили.

Что делать 

Здесь единственный совет – прекратить истерику и грамотно идти до конца, возможно, год или два, как это было в ярославском деле. Ведь оно почему так прогремело? Потому что это первый в России правовой кейс, проведенный идеально. С холодной головой, с выдержкой, с тщательно подобранными фактами. То есть нужно заручиться поддержкой грамотных правозащитников снаружи и не отступать самим.

А как вообще разрешать конфликты в тюрьме?

Ну тут все просто – по закону.

Надо, чтобы надзорные органы разбирались в причинах и реально надзирали – для чего, боюсь, потребуется реформа прокуратуры, а уж на это воля божья (зачеркнуто) – политическая. Колонии находятся в регионах, региональные элиты сплоченные и взаимозависимые, прокурору по надзору и сотрудников ФСИН никто просто так не сдаст – они родственники и собутыльники. Поэтому если уж без реформы, то единственное решение – общественный контроль. Не такой, как у нас сейчас (его нет), а такой, как во Франции, в Германии в тюрьмах: к контролю допускаются любые организации (НКО), аккредитованные при тюрьмах, их тысячи. Сложно ведь что-то скрывать, когда слишком много свидетелей.

Ну и главное: служба должна стать гражданской – сейчас нельзя получить доказательства нарушений, ты не можешь попасть внутрь, поскольку это военизированная и секретная штука, хотя объяснить, что сверхсекретного в исправлении заключенных, не сможет никто. И с этим согласилась уже даже Валентина Матвиенко, сказавшая недавно исключительно верные про это слова, ну очевидно же – все правильно сказала.

А бунты – ну что бунты? Бунтуют во многих странах, во многих тюрьмах. Где плохо, там и бунтуют. Но что-то мы ничего не слышали о бунтах в тюрьмах Норвегии или Дании. 

следующего автора:
  • Ольга Романова