Примерно раз в сто лет в Петербурге принято кричать: «Долой царя!» По крайней мере в марте 2017-го кричали, если верить отчетам о ходе акции «Он вам не Димон». В феврале 1917-го тем более кричали и докричались. Кстати, если по-нашему считать, то не в феврале, а в марте.

Что общего у их февраля с нашим мартом? У них – катастрофа. Кровавая, невиданная война. Ошарашенные крестьяне в серых шинелях, которых гонят умирать неизвестно куда и непонятно за что. Аэропланы, газы, пулеметы. Крестьяне бегут обратно, не бросая шинелей и винтовок по возможности не бросая тоже. Или нет, не обратно, не в деревню, а в город. В Питере полно дезертиров, дезориентированных и войной, и городом, которые старой жизни – в том числе и своей, мирной сельской жизни уже не хотят. Очереди за хлебом – даже в столице, знаменитые питерские хвосты. В дневниках самых далеких от политики обывателей появляются странные вопросы к власти.

Во власти – бездари (это, впрочем, всегда и все знают в России про власть, просто не всегда говорят вслух). Бездари и, возможно, германские шпионы. Конец шестнадцатого и начало семнадцатого – время, когда об этом можно говорить вслух. Даже в парламенте. Знаменитую речь «Глупость или измена» Павел Милюков произносит в ноябре шестнадцатого. Кстати, еще об отличиях – да, у них есть парламент, там сидят не просто вменяемые, но даже умные и образованные люди. И они способны произносить связные, смелые, красивые речи. Александр Керенский, например, перед февралем считается в Думе одним из лучших ораторов. Состоит во фракции трудовиков, но по взглядам – эсер. Еще раз, кстати, – эсером у них быть не стыдно. Это не обидное слово – эсер, это уважаемая партия.

И еще – «недовольство личной политикой царя, которое выражали даже великие князья» (это цитата из школьного учебника), а также – процесс десакрализации самодержавной власти, запущенный, как это ни странно, военной пропагандой. По крайней мере сегодня так думают некоторые историки. Мысль тут в следующем: пропаганда на той их войне, во многом инновационной, тоже брала новые высоты, охватывая огромные аудитории. А если тебе вдруг начинают изо дня в день рассказывать, что их кайзер, такой же монарх, как и наш, совсем еще недавно – друг нашего, да и просто родственник, на самом деле – варвар и чуть ли не мясом младенцев кровь младенцев же и закусывает, поневоле начинаешь задумываться о святости монархии как таковой…

Аналогии, разумеется, – просто дурной способ рассуждения. К тому же наша ситуация много комфортнее, чего уж там. У нас нет войны. Или есть целых две, но одна какая-то ненастоящая, стыдливо именуемая гибридной, с официальным слоганом «нас там нет». Эта война не ломает жизни миллионам, экономику душит медленно, так, что сразу и непонятно, что это – дорога к смерти или все же эротические игры с использованием техник механической асфиксии. Гибнут на ней, по счастью, тоже не сотни тысяч. И даже «ветераны Донбасса», которые изредка мелькают в криминальной хронике, попадаясь в основном на мелкой бытовухе, никак не тянут на толпы дезертиров. Нету толп. Ненастоящая война не нравится и противникам войны, потому что она все-таки есть и там гибнут люди, и сторонникам – потому что наши танковые колонны еще не в Киеве. Вторая – далекая и вовсе непонятная, хотя с нее начинаются все выпуски новостей, будто мы живем там, а не здесь.

Нет, что хорошо, и хлебных хвостов, и тени голода. В сытой столице довелось как-то наблюдать сырный хвост. Некие ушлые люди навезли непонятным образом санкционки и стали ею торговать на модном дизайн-заводе (хотя завода там никакого нет, зато есть офисы и даже независимый телеканал). Называлось все это Фестиваль итальянской еды – в сытой столице теперь всегда фестивали. И вот люди давились в очереди за безумно дорогим сыром, правда, стоять надо было минут сорок, а не сутки, и номеров на руках не писали. Да чего уж там, я и сам отстоял в этой очереди. Был тогда с моим народом.

И Думы с вменяемыми парламентариями нет. Есть разве что дневники – электронные и общедоступные – обывателей, в которых что ни день, то больше вопросов к власти. И даже, как бы страшно это ни звучало, недовольства личной политикой царя. Хотя насколько представления о сакральности поста президентства разрушены многолетними рассуждениями пропагандистов о скудоумии и гнусности президентов иноземных, я бы гадать не взялся.

Великие князья при этом, если верить расследованиям ФБК, масштабными хищениями озабочены куда больше, чем фрондой. Если только не считать фрондой смелое, идущее вразрез с речами президента заявление Дмитрия Медведева: «Да я и не болел».

Вместо катастрофы 

Когда-то давно мой дедушка, страшно меня, школьника, раздражая, в ответ на очередную мою просьбу купить что-нибудь, с его точки зрения, ненужное и бессмысленное, начинал рассказывать, что, мол, в его-то времена дети чурочками деревянными играли и не выступали. Он и выжил-то в страшном своем веке случайно, по недосмотру властей, прожил тяжелую жизнь и, конечно, имел право на такие суждения. И все же я чуял их ошибочность. Мне было нужно больше не потому, что я был лучше, чем он, а потому, что время изменилось. Потому что немного более высокие стандарты жизни стали нормой. Потому что необходимость играть деревянными чурочками отсутствовала.

Мы, конечно, не умнее тех, других русских из февраля 1917-го. Если не верите – перечтите речь депутата Милюкова. Сравните и убедитесь, что мы, мягко говоря, не умнее. И у нас пока нет катастрофы.

Отсутствие настоящей катастрофы почему-то ставится в вину тем, кто сегодня протестует против действующей российской власти, в том числе и на улицах. Дедушка мой, по крайней мере, с высоты своих лет попрекал меня, несмышленого, чрезмерностью запросов. Сегодня сорокалетние старцы клеймят двадцатилетних демонстрантов за то, что они, не видевшие ни развала Союза со всеми сопутствующими прелестями, ни эпохи первоначального накопления капитала в России ранних девяностых, смеют выражать недовольство вполне комфортной жизнью, которую разве что слегка отравляют коррупция, точечные репрессии, бесконечный поток противоестественных запретительных законов и высокоградусная, да еще и многолетняя к тому же истерика пропаганды. Не желая при этом замечать, что стандарты жизни, возможно, еще раз слегка изменились, претензии на нормальное будущее важнее воспоминаний о чудовищном прошлом и ждать катастрофы не обязательно, если есть ощущение, что именно в катастрофу страна и движется.

Те, кто выходил на стачки, хлебные бунты и политические демонстрации в тогдашнем Питере, надеялись выбраться из катастрофы. Те, кто вышел на улицы в нашем марте, надеются до катастрофы не дойти. Много нынче разговоров о «протесте подростков», что, конечно, неправда – в Москве, например, среди тысячи задержанных несовершеннолетних около сорока. Правда в том, что протест молодеет, что на улицу вышли люди, которые ничего, кроме этой серой несменяемой безысходности, вообще не видели. Ничего страшнее – да, но и ничего лучше. И тот факт, что их желание найти из безысходности выход сильнее, чем у людей более взрослых, кажется естественным. В конце концов, у них просто больше времени впереди, чтобы жить здесь. Спор о будущем и должны затевать те, у кого это будущее есть.

Свобода и справедливость

Но есть пара отличий, которые мне представляются более важными, если уж сравнивать эпоху большой крови с эпохой мелких неприятностей. Первое и, как ни странно, менее значимое – это ситуация во власти. Добитая полупроигранной войной, скандалами и собственной бездарностью власть в феврале 1917-го просто не могла не рухнуть. Нужны были люди, способные взять власть себе. И они нашлись, как это всегда бывает, не среди участников голодных бунтов, а в Думе и в оппозиционно настроенной части элит. Имеющие политический опыт, известные всей стране, не чужие элитам люди нашли слова, чтобы заставить царя отречься, и принялись строить демократию европейского типа. Строили недолго и успехов не достигли, но об этом чуть ниже.

Современная российская власть тоже не отличается особой управленческой эффективностью, но зато сумела выстроить многоуровневую систему обороны, блокирующую любые попытки поговорить о перспективах реальных изменений. В ряду этих оборонительных сооружений силовики хоть и оказываются, как показали митинги 26 марта и 2 апреля – с жестокостью полиции, массовыми задержаниями, в том числе и просто случайных прохожих, – последним рубежом, но телевизионная пропагандистская артиллерия, а также уничтоженная партийная система, имитативные НКО, поддельная правозащита и фиктивные борцы с коррупцией из ОНФ даже важнее.

И эта система обороны только еще начинает сталкиваться с определенными трудностями. Выясняется, например, что молодежь и тем более школьники просто не смотрят бесконечные пропагандистские программы государственного ТВ, а это уже создает зазор между людьми и государством, и мы уже можем видеть, какие цветы сквозь эти трещины начинают прорастать. Но это даже еще не проблема, только перспектива проблем. Власть яблоком к чужим ногам падать не собирается, и едва ли разговоры о транзите в любой форме будут иметь смысл до конца неизбежного четвертого путинского срока.

Зато уже сейчас можно предполагать, каким будет ответ власти на новую волну протестов. Будут додавливать новые центры силы – Фонд борьбы с коррупцией и Алексея Навального лично в первую очередь, но не только их. Зачищать любые зоны рисков – от социальных сетей (здесь – традиционно прикрываясь заботой о детях и спасением их от мифических угроз вроде «групп смерти») и до НКО, которые не занимаются имитацией внутри государственных загонов для разрешенных «общественных активностей».

Но с точки зрения обычного человека, местного жителя, важнее вот что: мастера красивых речей, взявшие власть в том своем феврале, из катастрофы не вышли. Не разобрались с войной. Через несколько месяцев потеряли все и ввергли страну в катастрофу куда более масштабную, растянувшуюся почти на век, оплаченную миллионами русских жизней. Но они искали шанса. Они пытались дать человеческие права тем, кто их никогда не имел, – солдатам, например. Отменили смертную казнь, позорную черту оседлости, создали самую передовую на тот момент избирательную систему. Они всерьез искали русской свободы, и это не стоит забывать.

Новый протест растет из тем, близких сердцу русского человека, но очень скользких. Естественная ненависть к переевшему ворью, понятное требование справедливости оказываются важнее и консолидируют надежнее, чем разговоры о правах и свободах. И останется ли место свободам в стране справедливости, если нынешний протест вдруг станет властью, – вопрос большой, открытый, страшный. И, между прочим, главный.